Такое короткое лето

В большую воду озеро соединялось с Чалышом узкой проточкой. Евдоким хорошо знал это место и хотел утром отправиться туда.
По правде говоря, ни в дичи, ни в рыбе нужды у него не было. Да и мокнуть на холодном ветру не доставляло удовольствия. Но его начало угнетать присутствие Крутых. Пристальное наблюдение, к которому он никак не мог привыкнуть, выводило из себя.
Крутых не был назойлив, но его интересовало все. Он бросил долгий внимательный взгляд даже на пеленку, в которую Наталья заворачивала сына. Несколько раз чекист как бы невзначай зацепил ногой корыто с золой, стоявшее у печки. Зола немного просыпалась на пол. Он тут же бросился сгребать ее снова в корыто. Крутых явно что-то искал, и это не мог не заметить наблюдательный Евдоким. Слежка раздражала его, действовала на нервы. Вот почему он решил утром уехать на охоту. Но оставлять чекиста в доме один на один с Натальей не хотелось. Надо было каким-то образом уехать одному, без Шишкина. А там пусть думают, что хотят. И он решил утром не будить Спиридона.
Люди, живущие на природе, встают рано. Евдоким проснулся до зари и вышел на улицу помочиться. Ветер стих. На земле, словно марля, тонкой белой корочкой лежал снег. Широкие лывы подернулись ледком. По темному небу ползли мрачные черные тучи. В такую погоду утка старается летать низко и охота могла быть хорошей. От этой мысли у Евдокима немного повеселело на душе. Но когда он потихоньку, чтобы не будить гостей, вернулся в избу, Спиридон уже сидел на лавке и наворачивал на ногу портянку.
— Тебя-то какая лихоманка подняла? — спросил Евдоким.
— Да ведь пора уже, — откликнулся Шишкин. — Самое время стрелять.
— Кого стрелять? — не понял Евдоким.
— Утей, кого же еще.
С полатей свесил голову Крутых, спросил веселым голосом:
— На охоту? — И, не дожидаясь ответа, признался: — А я не охотник. Не понимаю этого и не люблю.
Канунников промолчал. Он понял, что ехать придется со Спиридоном. Наталья, тоже вставшая с постели, наскоро собрала на стол. Охотники поели, еще раз проверили котомки с боеприпасами и отправились к реке.
Сложив вещи в лодку, Евдоким усадил Спиридона на корму, а сам сел за весла. Греб он резкими взмахами, лодка легко двигалась вперед. К озеру они подъехали, когда небо еще только начинало сереть. Из-за кустов доносилось негромкое покрякивание уток, переговаривающихся между собой. Еще не видя птиц, Евдоким понял, что охота будет недолгой. Непуганая птица летит прямо на ствол ружья, а боеприпасов в его котомке лежало не так уж много.
Охота действительно была короткой. Евдоким и Спиридон в течение двух часов расстреляли все свои патроны и убили почти полсотни уток. Они сложили их в лодку и присели на борт перекурить. Канунников, не произнесший до этого ни одного слова, спросил:
— Мальчонка этот с наганом где к тебе пристроился?
— В Луговом, — ответил Спиридон.
— А пошто он ко мне надумал ехать?
— Кто его знает? Говорят, поджигателев ищет, тех, кто хлеб спалил, — произнес Спиридон с явным безразличием.
— А я тут при чем? — удивился Евдоким. — Я ведь и в Луговом-то впервые появился после того, как амбар сожгли.
— Не при чем, конечно. Но у сыскных мозги по-своему повернуты.
Евдоким вставил весла в уключины и сел в лодку. Шишкин оттолкнул ее от берега. По истоку выплыли в Чалыш. Немного ниже истока находилась еще одна узкая проточка, а за ней самый большой чалышский перекат. Позавчера Канунников поставил здесь две вешки, которые показывали судам, как обойти мель. Он особенно тщательно промерил здесь глубину. Перекат имел особенность: течение било у правого берега, на середине реки находилась мель.
К левому берегу от нее отходили две песчаные косы. Пароход, гоня перед собой волну, мог проскочить одну из них. Но вторая коса была больше первой, и, уткнувшись в нее, судно обязательно должно было попасть в ловушку. Евдоким не знал всех тонкостей лоцманского дела, однако инстинктивно чувствовал особую опасность этого места для парохода. Он посмотрел на тычки и заметил, что вода немного убыла. Подумал: завтра надо съездить сюда и переставить их ближе к берегу. А то, не дай Бог, недолго до беды.
 
Грести против течения на осевшей под тяжестью лодки было нелегко. Не доезжая до излучины, у которой находился второй перекат, на весла пересел Спиридон.
— Ну и наворочали мы с тобой утей, — радостно заметил он, перешагивая с кормы через птицу. — Теперь всю посевную буду с мясом.
Евдоким понимал напарника. Весной в деревне с мясом обычно трудно, никакой крестьянин в это время скотину бить не будет. И он радовался за Спиридона, однако сейчас его занимали другие мысли. Ему бы ходить по полю, вымерять его шагами, как это делал каждую весну, еще раз прикидывая, в каком месте и какое зерно предстоит бросить, а он вместо этого сидит в лодке и смотрит на дикий берег, ставший его судьбой. Ах, поле, поле, зачем же меня отлучили от тебя, в который уже раз подумал Евдоким. За какие грехи вся жизнь в один миг перевернулась вверх тормашкой. Вот предложили стать бакенщиком, и с радостью согласился. А если бы отверг предложение, что тогда? Пришлось бы складывать пожитки и ехать на новое место. Но кто покажет такую землю, где можно жить в стороне от всех? Или, может, пуститься в бега, как Гошка Гнедых со своим дружком Федором?
При воспоминании о Гошке перед глазами Евдокима сразу же возникло лицо чекиста, сидящего сейчас в теплой избе вместе с Натальей. Интересно, о чем он расспрашивает ее?
Евдоким перевел взгляд на Спиридона. Тот греб, раскачиваясь на сиденье, и река, обнимая лодку, с ласковым журчанием пропускала ее вперед. Спиридон нравился ему за спокойный и веселый нрав, желание помочь человеку в беде. Шишкин не философствовал. Он всегда работал, не покладая рук, и в этом была его высшая житейская мудрость. А, может, так и надо, подумал Евдоким. Вступить в колхоз — и все встанет на свои места. Но внутри него тут же что-то восстало, воспротивилось даже самой мысли об этом. Он признавал только тот труд, который доставлял удовольствие и сохранял независимость.
Крутых ждал охотников на берегу. У его ног сидела собака Евдокима. Канунников удивился тому, как быстро чекист подружился с ней. Ведь еще вчера она бросалась на него со злобным лаем. Крутых подошел к причалившей лодке и, увидев добычу, искренне удивился.
— При такой охоте ни пахать, ни сеять не надо, — развел в сторону руки чекист. Но тут же добавил: — В нашей стране животный мир — собственность государства.
Евдоким не обратил внимания на его слова. Охотники, сопя, втащили лодку на берег и пошли к избе. Чекист молча последовал за ними. Дом дышал жаром. Наталья только что посадила в печь хлеб и теперь прибирала со стола муку. С хлебом было трудно. Наталья пекла его из несеяной муки, и Крутых обратил внимание на то, как тщательно сметает она со стола каждую белую пылинку.
На кровати в одной распашонке лежал мальчик, смотрел на вошедших круглыми немигающими глазами. Спиридон улыбнулся ему и тот замахал ручонками, заскал ножками. Губы Евдокима дрогнули, на лице разгладились морщины. Сын стал осознавать окружающий мир, и отец все больше привязывался к нему.
Наталья удивилась столь раннему возвращению мужа, она ждала его к ночи.
— Порох сожгли, вот и вернулись, — пояснил он.
— Обед еще не готов, придется ждать, — заметила Наталья. Она вытерла стол влажной тряпкой и направилась к печке посмотреть хлеб.
Однако Спиридон засобирался домой. На улице становилось все теплее и он боялся испортить охотничьи трофеи. Да и время было горячее — в колхозе шла подготовка к пахоте и севу.
Крутых не стал возражать против отъезда. Он хотел еще раз по своим делам заглянуть в Луговое, повстречаться кое с кем из тамошних мужиков. Поглаживая ладонью клеенчатый портфель, он внимательно осматривал избу, словно хотел что-то прочесть на ее стенах. Он и так узнал здесь немало интересного. Эта поездка оказалась для него очень важной.
Евдоким вышел проводить гостей. Он был искренне рад их отъезду, чужие люди утомляли его. У лодки Спиридон попытался разделить уток, но Канунников жестом остановил его. Взял себе несколько штук, остальных отдал Шишкину.