Такое короткое лето

Я поцеловал ее в щеку, прошел в квартиру. Гена полулежал на диване и смотрел по телевизору передачу о жизни бурых медведей на Аляске. Медведи ловили лососей, поднимающихся на нерест по горной реке. Увидев меня, Гена, сопя, поднялся, мы обнялись.
— Садись, старик, — он показал глазами на диван. — Я тоже сяду.
— Опять остеохондроз? — спросил я.
— Да, — Гена качнул головой. — Съездил в Карелию и там черт меня дернул переночевать в палатке. Тепло было. Даже жарко.
А видишь, что получилось?
Но по его виду я понял, что дело вовсе не в остеохондрозе.
В глазах Гены сквозила отрешенность. Да и весь он был не похож на себя, выглядел вялым и безучастным. Он откинулся на спинку дивана и спросил:
— Ты откуда?
— Из Праги, — сказал я, доставая из сумки свою книгу.
Гена повертел ее в руках, раскрыл обложку, посмотрел на фотографию и крикнул, сразу оживившись:
— Нина, ты видела?
Нина вошла в комнату, глянула на фотографию в книге и сказала:
— Я уже готовлю закуску.
Я достал обе бутылки велтлинского, поставил их на журнальный столик.
— Оттуда? — кивнул Гена на бутылки.
— Оттуда, — подтвердил я.
— Ну вот видишь, хоть один из нас выбился в люди. — Гена пошевелился на диване, выбирая наиболее удобную позу.
— Почему один? — удивился я. — А ты? А Валера? Никто из нас не затерялся даже в том беспределе, который возник в стране.
— Выбиться в люди и не опуститься на дно — вещи совершенно разные, — заметил Гена. — Но ты прав. Все мы дрыгаем лапками, все не потеряли чувства собственного достоинства.
В философских замечаниях Гены проглядывали усталость и пессимизм, которых я раньше не замечал. По всей видимости дела на работе у него разладились окончательно.
Нина поставила на журнальный столик собранную на скорую руку закуску и фужеры. Я открыл велтлинское. Она отпила глоток, сказала: «Вкусно», — и отставила фужер. Взяла в руки мою книгу, посмотрела на фотографию и спросила:
— И сколько ты за нее получил?
— Я так и знал, что она сейчас спросит это, — наморщив лоб, сказал Гена. — У баб на уме всегда одна меркантильность.
— Интересный ты человек, — возмутилась Нина. — Я же знаю, как трудно написать книгу. Почему я не должна знать, сколько платят за нее писателю?
— Откуда тебе знать о трудностях? — уже более сердито спросил Гена. — Ты что, писала книги?
— Я это по тебе знаю. Много ты их написал?
— А где ваш сын? — спросил я, пытаясь унять назревавшую бесплодную полемику.
— Уехал в летний студенческий лагерь на философский семинар, — ответила Нина. — Не мог найти себе ничего более путного.
Она все еще кипела, но основной пар был выпущен.
— Философия всегда пригодится человеку, — заметил я, — особенно, если он умный.
Она махнула рукой, показывая, что хорошо знает цену всем нынешним философам, и спросила:
— Как чехи-то живут? Они ведь тоже идут от социализма к капитализму.
— Судя по внешнему впечатлению, лучше нас, — ответил я. — Автомобили прекрасные начали производить. Я видел две модели — «Фелицию» и «Октавию».
— Они строят, а мы разрушаем, — резюмировала Нина. — Мой вон работу менять собрался. Из-за этого и ездил в Карелию.
Я повернулся к Гене. Он посмотрел на меня и протянул руку к фужеру. Нина тоже взяла свой фужер. Но за столом не было радости. У меня возникло такое чувство, будто с одних поминок я попал на другие. А у Гены всегда было так уютно и спокойно. Его квартира казалась мне бастионом незыблемости и постоянства. Немного деспотичный и патриархальный в семье, на работе он был честолюбив и талантлив. Он обрел в газете всероссийскую известность. Перемены в стране мало коснулись его положения. Настоящая газета не может существовать без имен, к которым привык читатель, а Гена был одним из таких имен. Поэтому его и держали. И вот теперь он, по всей вероятности, уходит, оставляя за собой почти двадцать лет безупречной, талантливо выполненной работы. Я всегда приезжал к нему, когда мне было плохо. Рядом с ним я обретал душевное равновесие. Теперь его не было у самого Гены.
 
— Что случилось? — спросил я.
— Долго рассказывать. — Гена пил вино и кисло морщился. — Главная причина в том, что мне опротивели мои хозяева. Они заняты только политикой, которую делают грязными руками.
— Вся политика делается грязными руками, — спокойно заметил я.
— Я не хочу в этом участвовать, — сказал Гена.
— А в Карелии лучше? Там все по-другому?
— В Карелии одна фирма подрядилась строить дороги. Я хорошо знаком с ее руководителем. Он приглашает к себе замом по связям с общественностью. Работать надо будет, в основном, в Москве.
— Но это же не интересно, — заметил я.
— Ты помнишь, что сказал Гоголь? Россию портят дураки и дороги. Дураков я воспел, теперь примусь за дороги. — Гена засмеялся грустно и натянуто.
— Да, — сказал я. — Демократия ничего не дала России.
— Не дала?! — Нина даже напряглась от охватившего ее возбуждения. — Она отняла у людей все, что они имели. И великую страну, и уверенность в завтрашнем дне. Где сейчас все это?
Я не знаю, куда пойдет мой сын, когда получит университетский диплом. Дипломированные специалисты никому не нужны. Мы скатились к первобытным временам.
— Андрей еще не собирается жениться? — спросил я, вспомнив нашу встречу с Гениным сыном и его девушкой на даче.
— Да кто же сейчас женится? — удивилась Нина. — Кто сейчас может содержать семью? На какие деньги?
— Не принимай все так близко к сердцу, как-нибудь выживем, — попытался я успокоить разгорячившуюся хозяйку.
— Ты знаешь, в чем наша трагедия? — спросила Нина. — В том, что мы всегда рассчитываем на как-нибудь и авось. А надо рассчитывать на себя и на коллективные действия.
— А не создать ли нам свою партию, чтобы выдвинуть тебя в президенты? — Гена посмотрел на жену со снисходительной улыбкой.
— Ты всегда смеешься. А мне не до шуток, — отрезала Нина…
На знакомом диване в старой уютной квартире друзей я спал, как младенец. Едва коснувшись головой подушки, я провалился в забытье и проснулся от каких-то непонятных раздражающих звуков. Я открыл глаза. Было уже светло. Звуки слышались с улицы. С ритмом секундной стрелки из-за окна доносилось: «Жжи-к, жжи-к», — словно кто-то проводил лезвием топора по вращающемуся точильному кругу. Я повернул голову к окну и до меня дошло, что это дворник подметает ограду.
На кухне раздались шаги, послышалось звяканье посуды. Хозяева проснулись, но мне не хотелось вставать с постели.
В Москве у меня не было никаких дел, за исключением визита вежливости к редактору издательства Василию Федоровичу. Надо было подарить ему и директору книжку, вышедшую в Праге.
И еще — дождаться звонка от Маши. Нужно было решать, как нам быть дальше. Оставаться в Москве я не мог, а в Барнаул она вряд ли бы поехала. Там у нее не будет престижной больницы, одна принадлежность к которой вызывает чувство гордости. Не будет Большого театра, столичных проспектов и площадей. Не будет девчонок, к которым, как я понял, она привязалась всей душой. Узел прочный, распутать его было нелегко. Я не мог без Маши и понимал, что даже ежемесячными наездами в Москву наши отношения ограничить уже нельзя.
В комнату заглянула Нина, увидела, что я проснулся и сказала, что через двадцать минут завтрак будет готов. Я соскочил с дивана, умылся и отправился на кухню. Гена уже был там.
— Чай, кофе? — спросила Нина, подавая мне чайную чашку.
— Лучше чай, — сказал я, зная, что у Василия Федоровича все равно придется пить кофе.
— Ты еще долго пробудешь в столице? — спросил Гена, которому Нина тоже налила чаю.
— У меня в Москве нет никаких дел, — сказал я. — Кроме одного…
— В издательстве? — Гена отхлебнул глоток чаю и посмотрел на меня.
— Да нет, — сказал я. — Тут все серьезнее. У меня девушка.
— Девушка? — Нина с удивлением посмотрела на меня. — Я думала тебя интересуют только женщины.