Легенды рябинового леса (ЛП)

Каджика начал опрокидывать чашу, но прежде чем Холли успела высыпаться, я схватила керамический сосуд. Он нахмурился. Мягкий, прохладный ветерок обдувал нас. Серебряные пылинки кружились над чашей, поднимаясь, как дым из потухшего фитиля.
— Я бы хотела похоронить её. Не мог бы ты принести лопату? — спросила я. — Я положила её в сарай.
Выражение лица Каджики напряглось при мысли о том, чтобы почтить фейри похоронами. Тем не менее, он пошёл в сарай за лопатой. Он держал её двумя пальцами, как будто прикосновение к ней причиняло боль. Возможно, так оно и было. Возможно, было бестактно посылать его за ней. В конце концов, он использовал её, чтобы похоронить свою приёмную мать после того, как Айлен и мой отец раскопали её могилу.
По правде говоря, я не доверяла ему прах Холли.
Он протянул мне лопату. Я поставила вишнёвую вазу на тонкую корку снега, взяла у него лопату и начала копать. Несмотря на холод, земля поддалась под лезвием. Мои лопатки заныли к тому времени, как я вырыла достаточно глубокую яму.
— Что это была за погребальная песня, которую Гвен пела для своей матери? Как это происходит? — спросила я Каджику, прежде чем засыпать её.
— Это песня охотника.
— Песня охотника? Или песня Готтвы?
Он пристально посмотрел на меня.
— Я не буду петь это для Холли, потому что она перестала быть Готтва, когда решила стать фейри, — его глаза купались в багровых тенях. Где была доброта, мягкость, которые он демонстрировал ранее в домике на дереве? Где было сострадание?
— Она говорила на Готтва. Собрала истории твоего племени. Ты мог бы проявить к ней такую малость милосердия?
Он перевёл взгляд на меня.
— Не проси меня петь для фейри. Я не могу. Я просто не могу.
Слова Каджики ранили моё сердце так же сильно, как маленькая балерина в моей музыкальной шкатулке. Но в отличие от балерины, когда он замолчал, моё сердце болезненно сжалось.
— Ты не пережила Гизхи Макудева. Ты не имеешь права судить меня, Катори.
— Я знаю, что я этого не делала, но Холли тоже не делала. Она не убивала Ишту. Я не прошу тебя петь для Лио Веги или Борго Лифа, — двух ненавистных фейри, которые убили пару Каджики. — Я прошу тебя спеть для двоюродной сестры моей бабушки.
Его глаза метнулись к моему лицу.
— Я останусь с тобой, пока ты будешь хоронить её, но я не буду петь.
Я прикусила нижнюю губу и опустила взгляд на вазу. Вишни поплыли у меня перед глазами, слипшиеся и шевелящиеся, как красные кровяные тельца, путешествующие по плазме. Несмотря на то, что его отказ огорчил меня, я уважала его. Когда я склонила чашу над отверстием, моё сердце начало раскручиваться в медленных оборотах. Я уставилась на кучку серого пепла, смаргивая слёзы.
— Прощай, Холли, — прошептала я. Я уже собиралась засыпать её холодной землей, когда пепел стал жидким, как расплавленное серебро. Частицы мерцали, когда поток тёк по бороздкам перевёрнутой земли, наконец, погружаясь в неё. — Ты это видел? — прошептала я Каджике, запрокидывая голову, чтобы посмотреть на него.
— Да.
Он спокойно смотрел на испещрённую прожилками землю.
— Фейри ядовиты, как и их кровь.
Я нахмурилась.
— Значит, я просто вылила яд на могилу Леи?
— На этом месте когда-нибудь росла трава?
— Я не знаю.
Весной и летом кладбище было ярко раскрашено, так что прах Леи не мог загрязнить всю территорию. А это означало, что прах Холли тоже не будет. Верно?
— Я надеюсь, что это не испортит вашу воду.
Я отпрянула.
— Может быть, пепел не каждый раз становится жидким. Может быть, Холли была… особенной? Что случилось с дедушкой Эйса, когда ваши люди убили его?
— Я не стоял достаточно близко, чтобы наблюдать за его трансформацией.
Я уставилась в землю, надеясь, что не сделала какой-нибудь глупости. По крайней мере, не слишком глупо. Казалось, это был единственный способ, которым я действовала в эти дни. Наверное, мне следовало передать тело Холли Эйсу.
Дрожащими руками я засыпала пустую яму землёй, надеясь, что не поставила под угрозу флору кладбища. У меня было видение высохших кустов и желтеющей травы, потрескавшихся надгробий и осыпающихся деревьев. Я огляделась, чтобы убедиться, что рябины всё ещё стоят, безлистные, но крепкие, что надгробия были гладкими и прямыми, что многолетние кусты всё ещё были пышными и блестящими.
 
Ничего не изменилось. Ещё.
Несмотря на то, что я уговаривала его немного поспать, Каджика направился в лес в противоположном направлении от дома Холли. Я представила себе, как он будет бродить в ночи в поисках Гвенельды. Должна ли я была предложить пойти с ним? Я не думала, что была бы очень полезна. Я бы, наверное, удержала его или встала бы у него на пути.
Или снова сделала какую-нибудь глупость.
Кроме того, я не была уверена, что думать о Гвенельде. Да, она спасла мою тётю и отца раньше — она помешала им прочитать заклинание, выгравированное на гробу, которое возвращало охотников к жизни, — но я могла сказать по рыданиям, которые вырвались из неё позже, что она ненавидела каждую секунду этого. Она скорее воскресила бы свою мать, чем спасла моего отца. Могла ли я винить её? Что бы я сделала, если бы это была моя мать?
Я вернула лопату в сарай, вымыла вишнёвую вазу горячей водой с мылом, пока эмалированное дно не засияло, а затем прокралась в свою спальню, вздрагивая каждый раз, когда скрипела ступенька. Однако ни папа, ни Айлен не пошевелились. Я задёрнула шторы и приняла горячий душ. Как бы мне хотелось понежиться в горячей ванне, но у Айлен была единственная комната в доме с ванной. Придётся принять душ. Она уезжала во второй половине дня. Я могла бы принять ванну завтра. И каждый день после этого.
Быстро приняв душ, я натянула фиолетовую футболку с надписью "О-ла-ла". Я была не в настроении "О-ла-ла", но ни одна из моих других вещей не была чистой, а чемоданы, которые я упаковала, всё ещё были в машине. Если только их не украли. Что было вполне реальной возможностью. Не желая больше плохих новостей, я решила подождать до утра, чтобы посмотреть.
Я рухнула на кровать, затем ворочалась и ворочалась, то сбрасывая свои слишком тёплые одеяла, то натягивая их обратно на себя. Охваченная беспокойством, я включила телефон и просмотрела список контактов.
Мой палец завис над именем Эйса.
Не сегодня.
Я напечатала:
"Спасибо, что нашел мою машину".
А затем выключила телефон.
Пока я не узнаю, отравил ли он Холли, я буду держаться подальше от фейри.
Работал ли его телефон вообще в Неверре?
Установили ли фейри вышки сотовой связи в Баситогане, или они принимали звонки только тогда, когда были на Земле? Был ли у них волшебный способ общения? Там, в Бостоне, на их запястьях загорелся золотой круг, прорезанный линиями. Я вспомнила, как подумала, что это похоже на солнца, которые я рисовала в детстве, те, о которых мама рассказывала и прикрепляла к нашему холодильнику.
Когда появился круг, фейри сказали, что они нужны в Неверре… Так ли они общались? С помощью магии?
У меня было так много вопросов. Иногда мне хотелось, чтобы магия исчезла из моей жизни, чтобы фейри оставили меня в покое. Иногда мне хотелось остановить время, чтобы расспросить об их мире, их магической системе. Расскажут ли они мне об этом вообще?
Будучи малышкой, я спрашивала своего дедушку, сколько кирпичей он использовал, чтобы построить нашу школьную столовую. Он сказал, десять тысяч. Я подумала, что число слишком круглое, чтобы быть правдой, и бросила ему вызов. Мы провели целый летний день, считая кирпичи. Оказалось, что правильное число составляло три тысячи двести двадцать шесть кирпичей.
Я задавалась вопросом, есть ли у фейри Интернет.
Я задавалась вопросом, есть ли у них кладбища.
Я задавалась вопросом, есть ли у них фермы.
Я задавалась вопросом, есть ли у них больницы.
Должно быть, в ту ночь я задавалась вопросом о сотне разных вещей. В какой-то момент я перестала думать и, наконец, заснула.