Царь Зла
Мюфлие задумчиво покачал головой.
— Ясно! Ты не сохранил равновесия. Дьюлу, ты забыл законы гимнастики! Но ведь это не все, что ты там еще делал?
Дьюлуфе колебался. Снова вспомнилась ему та глубокая привязанность, в которой он поклялся Бискару. Конечно, если бы король Волков мучил только одного Дьюлу, он, быть может, и простил бы ему. Но тут речь шла о Жаке. Надо было помешать страшному, гнусному делу.
— Это Бискар велел бросить меня сюда, сказал Дьюлуфе после непродолжительного молчания.
— Бискар! Твой приятель! Орест, по выражению древних наших учителей, Орест, для которого ты был Пиладом!
— Бискар хотел убить меня.
— Ну уж, это совсем гнусно! Ты был у него собакой, и помню я там, на суде Волков, ты жарился, как цыпленок, лишь бы только не изменить ему! Подличать между друзьями скверно! Вот видишь ли, Дьюлу, есть люди, которые не ценят меня и которые позволяли себе иногда разные неприличные выходки на мой счет, но я никогда бы не сделал этого! У меня тоже был друг.
В голосе Мюфлие слышались слезы.
— У меня был Кониглю! Бедный Кониглю! Его отправили к праотцам! Да. Да. Но никогда, ни за что на свете, я не сделал бы ему зла! Правда, я порядком поколачивал его, когда, бывало, он слишком насолит мне, но это ведь любя!
Дьюлуфе молча смотрел на этого человека, мощная фигура которого виднелась в полумраке тюрьмы. И, может быть, думалось ему, что сердце этого злодея, точно так же, как и его собственное, открыто еще добрым человеческим чувствам.
Не имея возможности самому сделать доброе дело, спасти Жака, не мог ли он доверить это Мюфлие, который был еще здоров и силен?
— Но как же остался ты в живых? — спросил он своего соседа, повинуясь внезапно промелькнувшей у него в голове мысли.
— О, это, право, забавно! — расхохотался Мюфлие. — Ты знаешь, Бискар попадется рано или поздно черту в руки! Бискар дал, не знаю какое, приказание там, в суде. Меня схватили и потащили. Я ожидал, если можно так выразиться, быстрого охлаждения. Ничуть не бывало! Вижу, топор поднимается и, что же, ударяет в сторону, в доску, на которой ничего не было! Я поворачиваю голову, что было весьма возможно, так как она держалась еще на плечах. Как они хохотали! Потом меня снова хватают, тащат по каким-то переходам, под какими-то сводами, где все так скверно и воняет гнилью. В конце концов меня бросают в тюрьму. И в какую мрачную! Черт возьми! Дверь с адским лязгом захлопывается. Я — узник! И, между нами, мне отныне жилось не очень хорошо, тем более, что я забыл заказать себе обед, и мне не дали проглотить ни крошки!
Но небо одарило меня, смею сказать, меня, Мюфлие, порядочной дозой не совсем обычной философии. Я жалел в особенности о Германс! А потом о Кониглю! Мне сказали, что он умер! У меня даже мороз пробежал по коже. Брр! Да. И вот начал я жить в этой вонючей яме. Мюфлие, говорил я себе, друг мой, когда глупеют, спят. И ты глупеешь, это несомненно. Так спи же, спи. И я ложусь и сладкий сон овладевает мной
Это продолжается неизвестно сколько времени. Я просыпаюсь, с криком: «Ай! Ай!» Знаешь отчего, Дьюлу? Я не ел, зато меня ели! Что было далеко не одно и то же.
При этом слышался ужасный писк. Черт возьми, это были крысы! О! Я хорошо узнал их, бездельниц! Не соблюдая ни малейшей учтивости, они без всякой церемонии сгрызли мои сапоги и теперь принялись было за мои ноги.
Я вскакиваю, топаю ногами, лягаюсь. Таким образом я давлю несколько дюжин моих врагов, и твари разбегаются.
Хорошо! Славно отделался! Но ведь я был голоден! И вот я, что есть силы, принимаюсь барабанить в стены! Кричу, зову на помощь, вою! Черта с два, придут они, как же! Ни одна скотина глаз не кажет! Часы проходят, а во рту ни крошки! Делать нечего, я снова закрываю глаза и принуждаю себя заснуть.
Да, но ведь сон не вечен! Я снова просыпаюсь и снова застаю крыс, угощающихся за счет моей особы! На этот раз они грызли мои икры! Лакомый кусочек, которым восторгалась бывало Германс.
Кажется, вещь далеко не утешительная, а, однако, я радостно вскрикнул. Ты думаешь, почему? Дело в том, что мне явилась счастливая мысль, которую я назову даже остроумной.
«Если крысы едят меня, — подумал я, — почему бы мне не есть крыс? А? Гениальная мысль!»
Но вот тогда-то я по неопытности и совершил одну глупость. Не в силах совладать с нетерпением, тем более извинительным, что я провел, по всей вероятности, часов тридцать шесть или сорок без пищи, я со всего размаху бросился на крыс, давя их туловищем, ногами и руками. Сказать, мой старый Дьюлу, что сырая крыса особенно вкусна, было бы преувеличением. Но хорошо очищенная лапа ее отдает слегка мускусом, что напоминало мне, увы, доброе старое время моей жизни в большом свете.
Но эта первая охота возбудила в крысах недоверие ко мне. Они не показывались целых полдня. К счастью, у меня был порядочный запас. Видя, что он истощается, я прибегнул к ребяческой хитрости, на которую эти дуры легко поддались. Я притворился спящим и после некоторого колебания, привлеченные блеском остатков моих сапог, крысы снова явились и повели было на меня атаку. На этот раз я был поделикатнее и удовольствовался несколькими штуками. Мне не хотелось слишком скоро истощать свою богатую житницу.
Но идея, согласись, гениальна! И, как видишь, я жив, здоров и даже толст! Назло Бискару!
Дьюлуфе задумчиво слушал этот красочный рассказ.
Он хорошо понимал, что жизнь угасает в нем с каждой минутой. Вся надежда теперь была на Мюфлие.
— Слушай, — сказал Дьюлуфе товарищу, когда тот наконец умолк. — Ты ненавидишь Бискара?
— О! Его-то? Как же! Попадись он мне только в руки.
— Брось свои смешные угрозы. Ты хорошо знаешь, что Бискар сильнее тебя.
— Я нападу на него врасплох!
— Дело не в этом. Убить Бискара толку мало, надо загладить хоть часть зла, им причиненного. Вот чего я хочу.
— Ну, да! Ты все то же доброе животное, что и прежде. Ну, посмотрим! О чем речь?
— Помнишь Жака?
— Этого лгунишку-то, как же! Он был не злой, этот клопик! Так что с ним?
— Он осужден на смерть.
— Да, ну! — воскликнул Мюфлие, вскакивая с места. — Кем же? Бискаром?
— Уголовным судом, приговором присяжных.
— Быть не может! В чем же его обвиняют?
— В убийстве.
— Черт возьми!
— Он невиновен. Не он убил де Белена и де Сильвереаля.
— Постой, мне знакомы эти имена! Друг мой, маркиз Арчибальд, который, кстати сказать, должно быть, беспокоится о моей участи, — маркиз знал его и говорил, — между нами, разумеется. — что он страшная сволочь! Так их укокошили. Кто же, если не тот мальчишка?
— Волки. По приказу Бискара!
— Вот кто убийца — так убийца! — произнес Мюфлие с невольной дрожью.
— Хочешь помочь мне спасти Жака?
— Зачем же он довел дело до приговора?
— Он не мог выпутаться из чертовых сетей, расставленных Бискаром. Он, правда, защищался. Но улики были против него. Он погиб.
— Но ведь этот мальчишка — Бискара! Отчего же король Волков не освободил его?
— Потому что он-то, Бискар, и хочет его смерти!
— Быть не может! Мне казалось, что он привязан был к этому мальчику!
— Бискар никого не любит. — задыхаясь произнес Дьюлуфе. — Но не прерывай меня больше, Мюфлие, ведь я сильно страдаю. Я чувствую, что скоро умру.
— Тебе! Умереть! Мой старый Кит! Ах! Полно врать!
— Спасибо, Мюфлие, но, говорю тебе, я чувствую, что смерть моя приближается. Так отвечай же мне откровенно, хочешь ли ты спасти Жака?
— Честное слово, да! В особенности, если это доставит тебе удовольствие!
— Окажи мне эту милость! Я хочу, чтобы совершилось доброе дело. Я не могу больше. Тебе оно принесет счастье.
— Ну, разумеется! Можешь положиться на слово Мюфлие! Скажи мне, что надо сделать и, клянусь Богом, если я виден буду тебе оттуда, где будешь ты после смерти, ты останешься доволен мной!
— Помоги мне привстать! — задыхаясь прошептал Дьюлуфе.— Мне очень тяжело! В голове у меня темнеет. Мысли путаются.