"Фантастика 2024-3". Компиляция. Книги 1-19 (СИ)

По понятным причинам с этого момента Лавочкин многое пропустил.
Очнулся Коля оттого, что его лицо усиленно облизывал чей-то шершавый язык, а дыхание обладателя языка было громким и, главное, смрадным.
Солдат заворочался, отмахнулся ватной рукой от навязчивого лизуна.
– Вау! Вы очнулись! – воскликнул знакомый голос. – Николас, я чрезвычайно польщен быть удостоенным чести встретиться с вами повторно!
Лавочкин приоткрыл глаза. Над ним стоял Пес в башмаках. Довольная морда лучилась добродушием, хвост неистово болтался из стороны в сторону, сигнализируя о высшей степени собачьей приязни.
– Шванценмайстер? Ты? – выдавил солдат. – Где я?
– Увы, увы, в хладном узилище. – Пес с изяществом агента по продаже недвижимости развел лапами, представляя камеру. – Толстая кладка, маленькое зарешеченное окошко и сено вместо кроватей. Воистину нищенские условия, мой уважаемый Николас.
Парень, кряхтя, приподнял голову над соломенным ложем.
Шванценмайстер предупредительно отошел в сторону. Башмаки громко цокали о каменный пол. Где-то вдалеке играла почти неслышная здесь залихватская музыка.
Коля поглядел на запертую ржавую дверь, на тусклый клетчатый просвет окна. Вспомнил странного Гюнтера. «Ага… Понимаю, – подумал солдат. – Он схватил меня как вора и сдал своим. Ну, чтобы вернуть работу. Не везет, так не везет…»
Разобравшись с собой, Лавочкин переключился на пса:
– А ты-то как тут очутился?
Шванценмайстер смутился, зачесал лапой нос. Затем принял тон поэта-страдальца:
– Право же, Николас… Не имеет особого значения. Мое невезение в делах любви порой играет роковую роль. Но ее зов, зов моего большого… моего огромного сердца выше меня!
– И куда же зов большого, хм, сердца увлек тебя в этот раз? – усмехнулся солдат.
– Как вы сами изволите видеть, в тюрьму! – блеснул собачьими очами Шванценмайстер. – Однако близится вечер, страшное для моего существа время. В сей час стыда я обязан поведать вам историю своего проклятия, дабы не ставить вас в неловкое положение. Пусть будет стыдно мне, и только мне!
Тут пес оставил геройскую позу и вгрызся зубами в левый бок. Разогнав блох, вернулся к разговору:
– Извините… Кхе… Достопочтенный Николас! Соседство с вами – большая честь для бедного Шванценмайстера. Позвольте скрасить время нашего заточения печальным повествованием о прискорбных событиях моей загубленной жизни. Это весьма важно, умоляю вас поверить.
– Хватит предисловий, Шванц. Я внимательно слушаю. – Лавочкин устроился поудобнее.
– Начну издалека. В славном королевстве Дриттенкенихрайх жил маркиз, красавец, кристальной доброты юноша, – начал издалека пес. – Росший у счастливых родителей, он не знал лишений и несчастий, воспитывался лучшими учителями и блистал на балах. Ловкостью и статью молодой маркиз пошел в отца, красотой и добротой нрава – в мать. Оказалось, родители оба передали отпрыску необычайное любострастие, коего у каждого из супругов было ровно столько, чтобы удовлетворить потребность друг друга в ласке и… Ну, в общем, вы поняли. Сын же унаследовал удвоенную тягу к альковным наслаждениям. Это был табун мартовских котов, а не юноша. Немудрено, что сия особенность доставляла ему не только радость, но и известные неудобства. Однажды бедный маркиз увидел прекраснейшую из смертных – девушку, о которой потребно всю жизнь слагать песни. То была дочь черного колдуна. И юноша влюбился! Юноша перестал кушать, спать, смотреть на прочих девушек! Юноша стал слагать баллады:
 
 
Я всех любил, как дикий лось.
 
Мне так хотелось! Так моглось!
 
Но солнце больше не встает:
 
Любовь здесь больше не живет…
 
 
Еще бы, любовь теперь жила в страшном замке черного колдуна! Зловредный волшебник настрого запретил дочери встречаться с пылким красавцем. Тот же не оставлял надежды встретиться с прелестницей, дабы выразить восторги божественностью ее красоты и вложить в ее восхитительные ручки горячее сердце и чистую руку… Вечерами, когда колдун улетал по своим черным делам, влюбленный маркиз ехал к девичьему балкону и пел, пел… Судьба благоволила молодым людям – дочь мага раздобыла моток веревки. Но юноша не умел лазить по веревке. «Любимая! – в отчаянье крикнул он. – Жди меня, и я вернусь! Нынче же приступлю к тренировкам!» Спустя долгий месяц маркиз вернулся к вожделенному балкону и без помощи ног мгновенно забрался в спальню девушки. Их встреча была подобна чуду. Тела сплелись в объятьях, губы слились в поцелуе. Об остальном, уважаемый Николас, позвольте умолчать…
 
– Жаль, конечно, но так уж и быть, умалчивай, – вздохнул Лавочкин.
Он, в принципе, давно догадался, чем все закончится, и деликатно зевал в кулак.
Пес, одержимый пылом рассказчика, продолжил:
– В тот сладкий час соединения тел и душ в маленьком уютом мирке спальни молодые люди не слышали бушевавшей снаружи грозы. Молнии не пугали их, а зря. Не их ли предупреждала стихия? Не к ним ли в окно стучал тревожный дождь?.. Увы, грохот двери застал влюбленных врасплох. На пороге возник темный силуэт разгневанного колдуна. «Презренный похититель девичьей чести, скользкий развратный тип, хвостоверт порочный! – взревел волшебник. – Своим недостойным поступком ты сравнял себя с похотливым кобелем! Кста-а-ати! Да будет так! Я наложу на тебя страшнейшее заклятие, которое превратит твою жизнь в ад!» И колдун произнес магические формулы оборотничества…
Коля только сейчас заметил, что практически стемнело. Во мраке тяжело дышал Шванценмайстер. Потом он издал долгий сдавленный стон и сказал изменившимся голосом:
– С тех пор я днем – Пес в сапогах, а ночью – юноша Шлюпфриг.
– Короче, то лапы ломит, то хвост отваливается, ваш сын дядя Шарик. – Лавочкин процитировал письмо из любимого мультфильма.
– Что?
– Неважно, – буркнул солдат, вставая с соломы. – Важно другое. Где знамя, кобелина несчастный?
Шлюпфриг понял: сейчас его начнут бить.
– Эй, ты чего? – Он испуганно вжался в угол. – Все расскажу, нету у меня его, нету!..
– А поискать? – протянул Коля для острастки, хотя сам осознавал, что полковая реликвия не у оборотня.
– Истинно говорю, нету, – частил вор. – Отобрали, грабители узаконенные, переростки бандитские… Дали в глаз да в тюрягу бросили… Ни талера не выручил, беду только накликал.
– Это ты, паразит, верно про беду ляпнул, – хмуро сказал солдат. – Из-за тебя мы с товарищем прапорщиком по идиотскому Дробенланду мотались, от убийц бегали, а ведь давно могли домой вернуться! Ты как хочешь, Шлюпфриг, но я тебе сейчас врежу по хитрому рылу.
И ударил бы пацифист Лавочкин Шлюпфрига-Шванценмайстера, но тут загремел засов, противно заскрипела несмазанная дверь, и пахнуло подвальной коридорной затхлостью. Лохматый, грязный тюремщик, вошедший в камеру, закрепил на стене пылающий факел. Неловко оглядываясь, страж прорычал:
– К Шлюпфригу посетитель… ница. Если хотя бы дунешь в ее сторону, убью. Я головой отвечаю… Но ты не сделаешь глупостей. – Тюремщик улыбнулся, демонстрируя редкие зубы, и обратился к Коле: – А ты сиди тихо. Иначе…
Солдат так и не узнал, что же будет иначе. В коридоре раздалась мелкая дробь торопливых женских шажков.
Мимо тюремщика прошелестела невысокая фигура, скрытая черным плащом с капюшоном.
– Спасибо, милейший, – прошептала визитерша стражу. – Теперь оставь нас, пожалуйста.
Тюремщик с поклоном удалился, прикрыв за собой дверь.
Воцарилась тишина, нарушаемая сопением Шлюпфрига.
А потом посетительница сбросила капюшон.
  
Глава 12.
 
Сижу за решеткой в темнице сырой, или Падут ли тяжкие оковы?
 
Бывают моменты, когда видишь, например, красивую девичью фигурку и тайно ожидаешь: ее обладательница обернется, и лицо не подкачает, будет столь же привлекательным, как и все остальное. Или смотришь по телевизору в миленькое личико, взятое крупным планом, да предвкушаешь, мол, сейчас камера отъедет, и остальное окажется почти по Чехову. В девушке все должно быть прекрасным: и лицо, и фигура, а там уж дойдет черед и до мыслей.