"Фантастика 2024-3". Компиляция. Книги 1-19 (СИ)

Из домика вышла морщинистая большеглазая старушка в чепце и черном платье.
– Кого вам, добрый человек? – приветливо начала она, но вдруг осеклась, смотря на путника расфокусированным взглядом.
Прапорщику был неприятен этот взор.
«Они тут что, все чокнутые?» – подумал Дубовых.
– Сына ищу. Николаса. Одет как я… Со знаменем красным…
– Слушай, добрый человек, – низким грудным голосом заговорила старушка. – Зло за твоим плечом, страшное зло. Остерегайся.
– Ась?!
Тут бабка, похоже, пришла в себя:
– Так вы – отец Николаса? Ай да новость! Эльза, детка! Тут отец Николаса!
На пороге дома появилась миловидная девушка с большими зареванными глазами.
– Вот, – пояснила бабка. – О вашем сынке все тоскует.
– А что с ним?
– Ушел! Ушел подвигов искать пять дней тому назад. Вы проходите, проходите в дом… Эльза, бегом к старосте. Встретим почетного гостя всем миром.
Прием Палванычу оказали действительно королевский. Сводили на холм, объясняя, что сюда отважный отпрыск увлек за собой великана и поборол, – правда, никто этого не видел.
Потом долго рассказывали историю отношений деревни и дракона. Тыкали пальцами в сторону противоположного берега, описывая плевательную дуэль.
– И что, громко плюнул? – переспросил прапорщик.
– Да, да, скажи, Эльза! – заголосили селяне. – Эльза там была.
Девушка подтвердила.
– Хочу туда попасть, – пожелал отец героя.
Переправили.
Там перед удивленными сопровождающими прапорщик долго рассматривал землю и даже ползал по траве.
Потом что-то нашел, оттер и радостно завопил:
– Да, это он!!!
Крестьяне радовались тому, что папа узнал следы сына.
А прапорщик был счастлив видеть гильзу от патрона к автомату Калашникова.
С учетом уровня интеллекта Палваныча, он показал себя настоящей мисс Марпл в военной форме.
«Вот хлюст! – кипел Дубовых. – Салага салагой, а всех тут облапошил. Про великанов с драконами навешал, а они и съели дезинформацию! Этот хитрец может и знамя полковое на сувениры продать, надо бы его арестовать побыстрее…»
Почетного гостя прокатили на лодочке обратно к Жмоттенхаузену. Закатили сельскую пирушку. Прапорщик поразился, насколько ему везет с застольями.
Поставили слабый эль, немного колбасок, вареных кур, сыра и хлеба. Первым взял слово староста:
– Друзья! Сегодня нас посетил отец героя. Вот он – простой мужик по имени Пауль… Знал ли он и его жена, когда ложились… – староста ойкнул, получив тычка от бдительной супруги. – Я говорю, знали ли они, когда растили Николаса, что вскоре он станет Николасом Могучим? Наверняка знали! Так выпьем же за то, чтобы отец нашел сына и обнял его!
Выпили. Закусили. Потребовали ответного тоста.
Прапорщик встал.
– Ну, я что хотел бы несколько очертить… В сущности, диспозиция вот какая. Эль – это не выпивка, а напиток. Он нужен не для того, чтобы выпивать, а для того, чтобы напиваться. Так выпьем несколько раз, чтобы напиться!
Возражений не последовало.
– А сынок-то в батю выпивоха, – прошипела жена старосте. – Если устроишь с папашей такую же долгую попойку, как с Николасом, выгоню из дома, старый бочонок!..
Заиграли музыканты, закружились в парах молодые селяне.
Прапорщик сожрал несколько копченых колбасок и остался доволен. Уперся локтем в столешницу, наблюдая за пляской да слушая вполуха трепотню мужиков.
– …Недоброе место этот Зачарованный лес. Вот давеча два парняги поседевшие шли мимо нашего села. Сказывают, видели в лесу саму костлявую гостью. Насилу, мол, ноги унесли. Еще ходят слухи, в округе воспряли ведьмы. Нагло себя ведут, бегают зачем-то утром и вечером, тяжести поднимают по много раз… Пророчат людям приход своего повелителя… Выйдет, дескать, из леса и воцарится… А кто ему сто поклонов не отдаст (или еще что-то такое не сделает, тут разные версии), тому гореть в геенне огненной…
– Ничего, с Николасом Могучим, защитником первейшим, нам сам дьявол не указ!..
«Ух, подлюка, как дело обставил, аж завидно!» – подумал Палваныч, допивая четвертую кружку эля.
Заголосили песни. И вдруг прапорщику выпало новое испытание.
 
– Кстати! – воскликнул после заунывной песни староста. – А ведь Николас Могучий изрядно удивил нас музицированием на лютне и пением! Его техника игры до сих пор занимает умы наших умельцев, а проникновенный голос бередит сердца девушек. Отец героя наверняка обладает бы хоть частью его талантов. Спойте, господин Пауль, просим!
– Просим! Просим! – подхватили крестьяне.
Эль уже слегка разогрел Палваныча. Вояка встал, откашлялся и сказал:
– Я не готов вот так сразу, тем более что все вы прибегаете здесь к говорению словами неизвестного буквенного состава. Мне с непривычки будет несподручно, особенно петь. И нот я не знаю. Тут уж, как говорится – не можешь играть, не мучай лютню. Значится, сейчас я доведу до вас песню методом а капеллы. А капелла – это типа без музыкального прикрытия. Не взыщите.
Откашлявшись, прапорщик запел. Запел по наитию, ожидая извлечь из себя первую строчку, а уж дальше будь что будет. Перед началом он колебался между двумя песнями – веселым маршем о Родине и грустным романсом об одиночестве. Таково было в последние дни настроение Палваныча: хоть плачь, хоть смейся. Душевное перепутье подвигло его на прелюбопытнейший марш-романс:
 
 
Широка страна моя родная,
 
Сквозь туман кремнистый путь блестит,
 
Я другой такой страны не знаю,
 
Где звезда с звездою говорит.
 
Выхожу один я на дорогу
 
С южных гор до северных морей.
 
Ночь темна. Пустыня внемлет Богу
 
Необъятной Родины моей.
 
В небесах торжественно и чудно,
 
Много в ней лесов, полей и рек…
 
Что же мне так больно и так трудно,
 
Где так вольно дышит человек?
 
От Москвы до самых до окраин
 
Спит земля в сиянье голубом,
 
Человек проходит как хозяин…
 
Жду ль чего? Жалею ли о ком?
 
Всюду жизнь – привольно и широко,
 
И не жаль мне прошлого ничуть:
 
Молодым везде у нас дорога,
 
Я ж хочу забыться и заснуть…
 
 
Жители Жмоттенхаузена не знали, что такое Москва, но им была знакома патриотическая тема. Растроганные донельзя, они подходили и жали руку гордо стоящему в геройской позе прапорщику. Он благодарно кивал, обнимал женщин, целовал детей, словом, парил на пике славы, – хоть в президенты баллотируйся.
А уж что исхитрились шепнуть ему две-три вдовы бальзаковского возраста, и вовсе не нужно пересказывать.
Снова закружились пляшущие пары, полился эль и зазвучали незатейливые песенки. После пятой кружки Палваныч захотел физиологического одиночества. Покинул объятую весельем главную площадь, да так и решил не возвращаться.
Пошел на речной берег, сел, любуясь ночной водой и звездным небом. Думалось о доме. Десяток лет назад прапорщик Дубовых справил крепкий дом. Бывшая гражданка Дубовых, буфетчица, не дотерпела вшивых полтора года…
«А ведь жили бы, как эти вот карикатурщики из Жмоттенхаузена, – вздохнул Палваныч. – Может, дети бы… или там корова с курами… Сидел бы ночью, смотрел на природно-климатическую зону, видимую невооруженным взглядом… Стрекот бы слушал кузнечико-прессовый… Шаги вот тихие…»
Прапорщик обернулся. Рядом зашуршало платье. Эльза, зябко кутаясь в бабкин платок, села рядом.
– Вы же не папа ему… – сказала она.
– Ну, девушка, как тебе изложить-то? Вроде бы и нет, но я ему все равно что отец родной.
– То есть?
– Понимаешь, Эльба…
– Эльза.
– Ах, да! Эльза. Эльбой мою собаку звали, овчарку… О чем я? Да! Армия, Эльза, есть вторая семья человека, а для многих – единственная, – Палваныч шмыгнул носом, спугнув луговую пичужку.