"Фантастика 2024-3". Компиляция. Книги 1-19 (СИ)

Заимка как раз потеряла шестого кормильца. Бедолагу поломал говорящий медведь, гуляющий по лесу и задающий людям разные глупые загадки. Не отгадал – поломает. Отгадал – задерет. Несчастливый разбойник не отгадал.
Без добытчика остались тридцатипятилетняя баба и двое детишек – мальцы восьми и одиннадцати лет. Правда, не его детишки, а предыдущего мужа, нарвавшегося во время грабежа на крестьянские вилы.
Когда телега подъезжала к заимке, из засады, устроенной на дереве, выскочили пострелята, соскользнули по потайной веревке и завопили на бегу, торопясь обогнать вернувшихся разбойников:
– Матка, матка, нам нового папку привезли!
Залаяли тощие дворняги. Из домов вышли женщины и дети.
– Ну, Трина, согласится добрый молодец горшечник с нами промышлять – будет твоим! – громко пообещал вдове главарь.
Трина была под стать прапорщику: дородная, невысокая и такая же красавица.
Тяжелого бессознательного Палваныча сгрузили наземь, облили водой.
Пленный зашевелился, замычал, морщась от вернувшейся головной боли.
– Эй, вы бы ему вообще руки-ноги ножами отхватили! – крикнула Трина, глядя на посиневшие кисти прапорщика.
– Ай да женщина! – захохотал главарь. – Еще олень живехонек, а шкурку уже не смей помять!
Разбойники заржали.
– А ты, Циклоп, хоть и мужик, да соображения у тебя меньше, чем у бабы, – едко ответила вдова, передразнивая шепелявящего разбойника. – Тебе нужен добытчик? Так какого рожна ты его калечишь?
Теперь одобряюще усмехнулись жены да старшие девчонки.
– Ладно, развяжите, – велел главарь.
Освобожденный от пут Палваныч стал растирать запястья, потом выдернул кляп. Сел, чувствуя, как к посиневшим местам приливает кровь, кожу щекочут первые покалывания…
– Ну, брат горшечник, – Циклоп ткнул его носком башмака. – Есть к тебе разговор. Выбирай, с нами ты или нет. Ежель с нами, то будет тебе женщина и, не обессудь, пара деток. Станешь об их прокорме заботиться, с нами промышлять…
– Ага, горшечников всяких трясти, – вклинился долговязый худющий разбойник.
– Заткнись, Жердь, – рявкнул главарь и вернулся к теме. – А если не любо тебе жизнью вольной жить, иди на все четыре стороны.
В пальцы Палваныча пришла адская ломота.
– Уй-е! – выдохнул он, прижимая руки к пузу.
– Это значит «да» или «нет»? – расплылся в садистской улыбке Циклоп.
Прапорщик внимательно посмотрел в лицо главаря.
«Хрена лысого он мне даст уйти, битюг окаянный», – понял Палваныч.
– Ну… – прохрипел он. – Люди вы, я гляжу, веселые. Оценил. Харю тому, кто меня связывал, я, скорее всего, разобью. А в остальном вы меня устраиваете.
Теперь уже ржали все.
– Но мы тебя проверим, горшечник, – пообещал Циклоп. – Забирай мужика, Трина. Властью, данной мне самим же мной, объявляю вас мужем и женой. Пацаны, дайте уход лошадям. С остальным барахлом завтра разберемся.
Люди потихоньку разошлись. Остались женщина с двумя пареньками. Ребята занялись лошадями.
– Я Трина.
– Пауль, – ответил прапорщик.
– Пойдем, Пауль.
«Они называли меня горшечником, стало быть, не нашли мешков с золотыми вещицами. Хорошо…» – размышлял Палваныч, топая за новой женой и строя планы побега.
Половина дома Трины поражала пестротой и бедностью. Предыдущие кормильцы натаскали всякого ненужного барахла, и в горнице раз и навсегда создалось настроение цирка шапито – вроде бы и цветасто, да голо. Большое лоскутное одеяло на единственной широченной кровати, половик, сшитый из цыганских тряпок, дубовый стол и хлипкие табуретки. Черная от копоти печь. Штук шесть сундуков. Дырявые, но чистые занавески…
Все, что зависело от Трины, было аккуратным, а вот домовитого хозяина явно не хватало.
– И что дальше? – хмуро поинтересовался прапорщик, сев на качающуюся скрипящую лавку.
– Помойся. Вот полотенце. Лохань с водой во дворе. Потом поговорим. А вечером – свадьба. Ты привез хорошее приданое, – улыбнулась женщина.
«А улыбка у нее красивая», – отметил Палваныч.
Он помылся, отдуваясь и плещась, словно бегемот.
Вернулся в дом.
– Инструменты есть?
 
– Что?
– Молоток, гвозди, другое…
– А! Сейчас, сейчас, – Трина открыла крайний сундук и достала из него ящичек с инструментами.
В следующий час прапорщик починил лавку, табуретки, укрепил стол, подправил сундуки, подновил дверь.
– Мел есть?
Мел нашелся у соседки. Трина сходила, принесла. Палваныч развел с водой, нарвал травы, связал подобие кисти, выбелил печь.
Вспомнил про мешок муки, лежавший в телеге. Принес.
Он сам не объяснил бы, что за благотворительность на него напала. Просто в охотку было, и от головной боли отвлекало.
Женщина приготовила обед, позвала детей.
Поели пареной репы. Что может быть сытнее и проще?
Затем пацанов выставили на улицу, а сами вновь сели за стол у окна и проговорили оставшиеся полдня о жизни непутевой.
Прапорщик Дубовых ощущал себя, будто в купе плацкартного вагона. За занавесками – Зачарованный лес, напротив – задушевная собеседница.
Трина рассказала о том, как малюткой пошла за грибами в лес и заблудилась, вышла к заимке. Как первый муж привез ей из очередного набега золотые серьги, а на следующий день получил вилы в брюхо. Она тогда снесла эти серьги прочь от заимки и зарыла, навсегда забыв место. Потом про второго… Про детишек…
Палваныч поведал о своей семейной жизни, прервавшейся на самом излете. Разошлись с женой, буфетчицей. Разлюбила. Ведь если у мужика комната в малосемейке, а не отдельная квартира улучшенной планировки, то о любви не может быть и речи. Тем более с прапорщиком N-ского полка ракетных войск Российской Федерации после распада Союза Советских Социалистических Республик.
Разволновавшийся Палваныч излагал свою историю в лицах, а Трина слушала внимательно, хотя не понимала практически ничего из очень умного рассказа Пауля. Чувствовалось, что на родине он был далеко не последним человеком.
А уж когда в повествовании стал фигурировать лысый король распавшегося Союза, женщина догадалась: ее новый муж был фигурой если не равной королю, то сопоставимой с ним по величию.
Такое сокровище упускать нельзя.
Новобрачных позвали на пир.
Обычай разбойничьей заимки предписывал устроение свадеб не виновниками торжества, а остальными поселенцами. Это было одновременно и праздничным подарком, и экономило средства каждой молодой семьи.
На освещенном факелами общем дворе стояли сдвинутые столы. Снеди было мало, зато браги – вдосталь. В центре сидел Циклоп, по краям – вся разбойничья братия.
– А вот и молодые! – проорал уже размявшийся брагой главарь. – Садитесь, садитесь…
Началась свадьба. Вступающим в брак желали всякого. Как правило, здоровья и богатства. И только барыга, получивший намедни сапогом в рожу, искренне пожелал прапорщику:
– Чтоб ты сдох!
Обиженного быстро усмирили, пир продолжился.
Перекусив и подвыпив, взрослые стали петь, кое-кто подыгрывал на рожке и лютне. Дети плясали.
Как водится, сначала орали что-то очень веселенькое, иногда похабное, иногда не очень. Например, голосили хором такое:
 
 
Ехал Гансль через мост,
 
Встал в повозке во весь рост,
 
Жаба прыгнула в уста,
 
Он и бухнулся с моста.
 
 
 
Жил в столице бургомистр,
 
Был в делах амурных быстр,
 
Ляжет с дамою в кровать,
 
А уже пора вставать!
 
 
 
А над рынком в Стольноштадте
 
Птицеящер пролетал.
 
Все забрались под прилавки,
 
Я ж корзиночку украл.
 
 
Потом пригорюнилась свадьба, притухла. Пустила пьяную слезу. Дернула минорные струны, выдула из рожка жалобные всхлипы: