Дольмен

Армель, растеряв всю свою степенность, бродила по двору замка. Она выбежала навстречу Ферсену и Мари, ее наколка сбилась на сторону, лицо было покрыто красными пятнами, она яростно размахивала руками. Чуть не сбив их с ног, она обвинила полицейских в этом двойном исчезновении домочадцев: дескать, те должны были приставить к ним надежную охрану.
– Пи Эм от охраны отказался, – напомнил Ферсен. – В том числе и от вашей…
– Муж в последнее время вел себя как-то странно, ничего не рассказывал, я перестала его понимать. Иногда мне кажется, что он лишился рассудка! Найдите его, делайте же что-нибудь, а не стойте столбом!
В еще большую ярость Ферсен пришел, когда получил по телефону дополнительную информацию. Он отвел Мари в сторону.
– Яхта на радиозапрос не ответила. Локатор зафиксировал дрейфующее судно в секторе Ируаза, но при таком тумане задержать его будет трудно.
Армель продолжала кудахтать, не оставляя их в покое. Люка приготовился дать отпор, но тут его внимание привлекла одна ее фраза: горничная обнаружила в комнате Керсена-младшего странный предмет.
Проводив полицейских в спальню мужа, Армель показала на стоявшего за дверью огромного воздушного змея. На тонкой ткани была изображена женщина с лицом, обрамленным длинными темными волосами, большими зелеными глазами и окровавленной шеей.
– Это же призрак, который атаковал тебя на берегу! – улыбнулась Мари.
Люка, кажется, не оценил ее юмора и показал Армель на ткань, в которой были шесть дырок:
– А это что, я вас спрашиваю? Шесть пуль, полная обойма!
Армель ничего не понимала, она крутилась перед ними, требуя объяснений.
Люка испепелял ее взглядом.
– Знаете, что это? Доказательство вины вашего супруга в том, что он покушался на жизнь полицейского!
Мари вмешалась, не оставив Армель времени на обдумывание его слов:
– В ночь, когда на майора Ферсена напали, согласно вашему утверждению, вы находились в постели вместе с мужем, не так ли? Вам грозят десять лет тюрьмы за дачу ложных показаний и за соучастие в убийстве.
Сноха Артюса наконец стихла и больше не произнесла ни слова.
В сумерки, когда туман слегка рассеялся, на горизонте показался нечеткий силуэт яхты Керсенов.
Лежа на банкетке, неподвижный Пи Эм испустил стон, веки его дрогнули. Он медленно открыл глаза, с трудом приходя в себя. С растерянным видом он посмотрел вниз. На паркете каюты были пятна крови.
Он проследил взглядом: кровавые следы покрывали ступеньки, ведущие на палубу. Поднявшись, он как автомат двинулся по этим следам и очутился на палубе. Там было еще хуже: кровь заливала все вокруг, в черной луже валялся нож.
Машинально Пьер-Мари его подобрал.
Вдруг раздался звук громкоговорителя, и в то же время яхту осветил свет прожекторов.
– Полиция! Руки вверх! Не двигайтесь!
Окончательно деморализованный, он повиновался.
То же выражение полного недоумения отразилось на лице Керсена-младшего и когда Мари вместе с Ферсеном приступили к его допросу в жандармерии.
– Вот что, Пи Эм, отца вашего до сих пор не нашли, кровь на яхте – его, на ноже – отпечатки ваших пальцев. Кроме вас, на судне никого не было, следовательно, выводы напрашиваются сами собой.
– Сколько вам говорить, что на борту был Риан! В костюме аквалангиста… неизвестно, откуда он взялся и куда делся потом! Он и убил отца, клянусь вам! Я пробовал ему помешать, но он оглушил меня, и я лишился чувств.
– Как и во время несостоявшегося свидания с Гвен? Сначала оглушили, потом – потеря памяти? Многовато – два раза, не правда ли? – заметил Люка, прежде чем в разговор вступила Мари:
– Мать мне рассказывала, что в детстве с вами случались приступы сомнамбулизма и амнезии, значит, вы могли убить в бессознательном состоянии и ничего не помнить.
– Нет, это невозможно! У меня впечатление, что я схожу сума!
– Не советую имитировать сумасшествие, – заявила Мари, – пожизненное заключение в психиатрической клинике не намного лучше, чем тюремное.
– Подтверждаю: еще хуже. Но чтобы дать вам время сделать выбор, дорогой Пи Эм, я пока оставлю вас в камере предварительного заключения, – вынес вердикт Люка.
 
Он приставил к нему двух жандармов, строго-настрого приказав им не спускать глаз с задержанного. Мари, зевнув, прикрыла рукой рот. Люка протянул ей свой пиджак. Завтра на утро было назначено совещание, и стоило несколько часов поспать.
От Ферсена не ускользнуло отсутствующее, озабоченное выражение лица его спутницы.
– Что-то не так?
– Я обещала поговорить с Кристианом. Наверное, он уже давно меня ждет.
У него родилось желание сделать из шкипера отбивную, но он лишь выместил злобу на авторучке, сдавив ее в кулаке, и удержался от высказывания своих чудовищных предположений, которые приходили ему на ум в связи с этим свиданием. Оставшись довольным своим «самоконтролем», давшимся ему с нечеловеческим трудом, он услышал собственный голос, прозвучавший мягко:
– Я тебя подброшу?
За время короткого пути они не обменялись ни словом, и когда Люка высадил Мари у понтона, где стояла шхуна Кристиана, он церемонно поцеловал ей руку.
Мари, тронутая этим, улыбнулась и долго не отнимала своей руки.
Проводив ее глазами, Люка бросил последний взгляд на Мари в зеркало заднего вида и нахмурился, заметив Кристиана, сидевшего прямо на набережной с мрачным лицом и бутылкой в руке. Он явно за ними наблюдал.
Мари спрыгнула на палубу и наклонилась, чтобы пройти и каюту, где горел свет.
– Кристиан!
Не получив ответа, она спустилась по лесенке и вошла. В каюте был необычный беспорядок: начатая банка консервов, пустые бутылки из-под пива.
Дверь резко распахнулась. Она обернулась и увидела вошедшего Кристиана, который сразу закрыл за собой дверь. По его поведению, а главное, по его глазам она догадалась, чтоон много выпил. Тем не менее Мари решила, что не С ганет его упрекать, и подошла к нему. Но Кристиан начал с оскорблений:
– Ты что, принимаешь меня за идиота? Сколько часов я должен тебя ждать? Обращаться как с собакой с человеком, который чуть не стал твоим мужем!..
– Кристиан, пожалуйста…
– Чем ты занималась с этим типом? Думаешь, я ничего не видел? Ты ведешь себя как шлюха!
Он грубо толкнул ее в глубь каюты, и в его мутном взгляде она прочла все: воздействие алкоголя, ревность, возбуждение, – от этого отвратительного коктейля в ней мгновенно вспыхнула обида, чувство, что ее предали, несправедливость по отношению к ней, все, что она долго сдерживала. Перед Мари стояло ее воплощенное разочарование: бог ее детства, ее идеал, ее мечта, чудовищным образом превратившийся в красномордое, вульгарное существо.
Приблизившись, он обхватил ее за талию и хотел бросить прямо на пол.
– Ты моя женщина! Моя, слышишь?! Я не отдам тебя! Ты моя!
– Отпусти! Кристиан, остановись! Перестань!
Мари отбивалась, чувствуя его потное тело, прижимавшееся к ней, влажный рот, с чавканьем прикасавшийся к ее шее. Она закричала от отвращения и отчаяния.
Тогда в каюту вихрем ворвался Люка.
Она не помнила, как оказалась на набережной. Довольно долго они шли молча. Потом Люка, стараясь не встречаться с ней взглядом, проговорил:
– Если на кого я и сержусь, то на себя.
От этой гнусной сцены, которой положил конец Люка, в ее памяти остался лишь крик так и не поднявшегося с пола взбешенного Кристиана:
– Если ты сейчас уйдешь с ним – между нами все кончено, слышишь?
Люка увел ее, дрожащую, оскорбленную, уложил в постель, снял с нее порванную одежду и долго гладил по голове, пока из ее глаз не хлынули слезы. Тогда Мари, прижавшись к нему, заснула.
 27 
  
Кристиан, пригвожденный к полу прямым ударом Ферсена, наконец пришел в себя, но под действием алкоголя, адреналина и противоречивых чувств снова тяжело рухнул на мол. Стук открываемой двери вывел его из состояния прострации. Мелькнул огонек надежды, он приподнял голову, пытаясь улыбнуться, предполагая, что сейчас увидит Мари.