Дольмен

Камера как камера: отхожее место, две койки из литого бетона, крошечное зарешеченное окошко, настолько грязное, что через него едва пробивался зеленоватый свет. Трудно представить, что два живых существа могли выжить в такой близости – конечно, им не оставалось ничего другого, кроме самоубийства или безумия. Или ухода с головой в книги и писательство.
Люка, предусмотрительно взявший у дневального фонарик, включил его. Мари достала из кармана свой. Два луча осветили стены камеры, они были покрыты надписями, которые полицейские попытались разобрать.
Свидетельства морального и физического упадка. Попытка уверить себя, что ты еще существуешь, сопротивляешься бездействию, забвению времени, воплощение пустых надежд – послания, не имеющие иного адресата, кроме самого себя, подобные битью головой о стену.
– Какой силой духа нужно обладать, чтобы провести в такой обстановке целых тридцать пять лет!
Голос Мари прервался, в то время как замер кружок света от фонарика.
– Нет, невозможно поверить, кажется…
– Что? – Люка подошел поближе. На его лице тоже отразилось удивление: он узнал глубоко вырезанную на камне эмблему Керсенов.
 23 
  
На фронтоне замка, на щите, сделанном из камня, окаймленный с обеих сторон щитодержателями, красовался герб в виде скрещенных саламандр и шпаги, под которым был выгравирован девиз: «Держать и хранить».
Артюс, сидевший спиной к монументальному камину в большом зале замка, поднялся с места, прямой и величественный, встречая вошедшего сына и сноху, которых он в буквальном смысле слова призвал к себе.
Армель нервно поправляла на голове черную бархатную наколку – «пожирательницу мозгов», как дерзко окрестила ее Жюльетта, вызывая тем улыбку на лице деда, что же касается Пьера-Мари, то он пока сохранял спокойствие, от которого не осталось и камня на камне после сделанного отцом заявления.
– Я хочу довести до вас свое решение посмертно признать Гвенаэль Ле Биан законной дочерью.
Насладившись недоумением на лице сына и немым вопросом на физиономии Армель, которая уже прикидывала, какая в этом таилась для них выгода, он продолжил:
– И настаиваю, чтобы ей были устроены достойные имени Керсенов похороны.
Пи Эм от возмущения начал заикаться:
– Но… о-о-о-отец, вы же бредите! Он сошел с ума! Он попросту болен!
– Заткнись и подумай, хотя бы раз в жизни! – с металлом в голосе скомандовал старик. – Официально я сделаю вид, что узнал об этом только после ее смерти.
– Не понимаю!
– На другое я и не рассчитывал!
Армель с трудом утихомирила мужа, дав возможность свекру объяснить свое намерение, которое сама она мгновенно сочла достойным внимания. Керсены выигрывали по всем статьям: они не только поднимались в глазах общественности, но еще и получали немалую финансовую выгоду: Ронан автоматически становился внуком Артюса. Последний выждал, чтобы произвести наибольший эффект, и продолжил, довольный собой:
– Поскольку наш дорогой Ронан – единственный наследник Ле Бианов, мне достаточно, женив его на Жюльетте, заключить с ним ловкое соглашение, чтобы земли и недвижимость, принадлежащие его семье, неизбежно оказались впоследствии в наших руках.
Армель наградила старика восхищенной улыбкой.
– Отлично задумано, отец!
– Я просто восстанавливаю историческую справедливость, возвращая то, что нам принадлежит по праву. Дорогая Армель, я очень на вас рассчитываю в том, что все будет сделано как нельзя лучше, – заключил Артюс.
Сын помалкивал, сообразив наконец, что старик сделал интересный ход, идущий не только на благо всего семейства, но и его лично.
Он наблюдал за разговором старика и Армель, из которого ему стало известно, что она, согласовав это с Артюсом, накануне беседовала с дедом и бабкой «малышки Переков» о продаже ими лабораторий и земельных угодий. Пи Эм нашел, что рядом со слоноподобной фигурой отца его жена казалась прирученной йоркширской свинкой, услужливой и покорной.
– Отец, бумаги, которые вы столь предусмотрительно подписали вместе с беднягой Бреа, мир его душе, верфь нам гарантируют, но, боюсь, нам труднее будет убедить Кермеров распрощаться с отелем.
 
– Не сомневайся, дорогая, очень скоро Керсенам опять будет принадлежать весь остров. – Он усмехнулся. – Можно подумать, убийца Жильдаса, Ива, Лойка и Гвен с самого начала был на нашей стороне, разве не так?
Пи Эм заставил себя улыбнуться, что отчасти нейтрализовало враждебный взгляд, который он бросил на старика.
Когда они вышли, Керсен-младший призвал супругу к порядку, требуя, чтобы она ставила его в известность обо всем раньше, чем Артюс. Она прервала его сдержанным жестом, проговорив безапелляционным тоном:
– Не доверяя мне, дорогой, вы совершаете огромную ошибку. Ведь я-то не требую у вас объяснений по поводу того, где вы провели ночи накануне убийств. Вы уверили полицейских, что были со мной. Не должна ли я припомнить, что в действительности этого не было?
Люка тоже размышлял о доверии. Пока Мари внутри парома листала досье сокамерника Риана, он, глядя на приближавшиеся Ланды, думал о том, что на данный момент, кроме Пьеррика и Ивонны, которые были не в лучшей форме, из свидетелей кораблекрушения, произошедшего в 1968 году, оставалась только Жанна Кермер. От него не укрылось мгновенное колебание Ивонны, прежде чем она постаралась вывести из игры мать Мари. Ферсен подумал о том, что Мари, только полностью доверяя ему, могла согласиться на повторный допрос Жанны. Он поискал взглядом и увидел ее, идущую к нему в ореоле золотисто-рыжих волос. Ему пришло в голову, что она, обласканная солнцем, и сама лучится и что жизнь его погрузится во мрак, если Мари исчезнет с горизонта. Взгляд, обращенный к нему, был полон жизни, едва ли не восторга.
– Дай руку!
– Руку? Это что, официальное предложение?
Она дернула его за руку и быстрым и точным жестом, достав булавку, уколола его в палец.
– О! Ты с ума сошла?
– Нашла объяснение следам от уколов! Психиатр насиловал своих жертв, предварительно дела т им инъекции успокоительного наподобие мезадрола. И вычислили его по одному и тому же признаку: все женщины имели на пальцах следы. Таким образом, он был уверен, когда их насиловал, что они находились в гипнотическом состоянии.
– Боже! Значит, Риан выучился у сокамерника вводить людей в транс! И гипнотизировал наших береговых разбойни ков?
– Постой, это не говорит о том, что он их убивал! Когда Гвен напичкали успокоительным, подвергли гипнозу, а затем убили, и когда из менгира полилась кровь, Риан был уже мертв! Либо у него есть сообщник, либо кто-то пользуется его методикой.
– Вспомни, у тебя тоже были следы уколов, выходит, тебя Риан тоже гипнотизировал?
– Да… Но ведь он не убил меня, хотя мог это сделать, а вызвал полицию. Не доказывает ли это, что убийца – другой, шедший по его следам?
– Или же…
Люка не договорил, не решился напрямую высказать свою мысль, она вряд ли понравилась бы Мари, поскольку противоречила ее гипотезе. И он решил подвести ее к этому постепенно:
– Прикинь, знаешь ли ты что-нибудь интересующее Риана настолько, чтобы он решился тебя загипнотизировать?
Мари задумалась.
Теперь Ферсен мог продолжить:
– Не исключено, что Риан и не собирался у тебя ничего выведывать. Общеизвестно, что к гипнозу прибегают также, чтобы влиять наличность, подчинять ее своей воле. А если он гипнотизировал, чтобы убедить тебя в своей полной невиновности?
– Что за ерунда!
– Риан понял, что ты ни за что не отступишься от следствия, и внедрил в твой мозг мысль о своей непричастности к преступлениям.
– Но это же чушь!
– Согласись, что в один прекрасный момент ты перестала его подозревать!
– Неправда! Факты свидетельствуют в его защиту!
– Вот оно – доказательство, что я прав!
– И тем не менее кольцо сжимается вокруг семейства Керсен, тем более что оно единственное среди береговых разбойников, в котором никто не пострадал.