Наследница царицы Савской
– Тогда, наверное, они едят траву и овес, – сказала Нимра, и мы рассмеялись и побежали за царицами, наложницами и служанками в Женский дворец. Как и все, мы хотели посмотреть на колхидскую невесту – и ее огромных собак.
Подготовка к свадьбе шла полным ходом, и Женский дворец гудел, словно улей. Каждая царица, каждая наложница тщательно украшала себя, словно сама готовилась выходить замуж. Теперь они собрались в Женском дворце, чтобы приветствовать царевну из Колхиды. И сегодня в кои-то веки все женщины радовались моему присутствию.
Ведь отец не выделял никого из своих женщин. После смерти моей матери никто не мог занять ее место в его сердце. Поэтому часто случались ссоры за первенство. Из женщин моего отца наибольшей значимостью обладали Наама и Нефрет. Царица Наама была матерью старшего царского сына. С другой стороны, Нефрет была дочерью фараона.
Поэтому в такие дни мое положение единственной дочери Соломона, его любимого ребенка, проливалось маслом на шторм их уязвленных чувств. И кроме того, я уже вступила в тот возраст, когда могла распоряжаться во дворце, и никому из отцовских жен не приходило в голову ставить под сомнение мое положение. Теперь я стояла впереди всех, собираясь приветствовать колхидскую невесту в ее новом доме.
Для этой церемонии мои мачехи хорошо надо мной потрудились, наперебой украшая меня, – каждая надеялась, что я упомяну ее труды в разговоре с отцом. Наама одела меня в платье из тонкой и светлой, словно солнечные лучи, ткани. Нефрет раскрасила мне веки зеленой малахитовой крошкой и густо подвела глаза черным. Меласадна заплела мне волосы, а Аринике завершила ее работу золотыми шпильками в виде бабочек. Целых двенадцать женщин очень старались, чтобы я достойно представила отцовский дом и благосклонно отнеслась к ним.
И вот я стояла во главе собравшихся. Они создали мой образ своим трудом, как если бы выткали покрывало по своему вкусу. Там, в золоте и пурпуре, с жемчужной повязкой на волосах, я чувствовала себя настоящей царевной. Не буду лукавить: мне очень нравилось быть обласканной всеми любимицей дворца. Теперь я вижу, каким была ребенком. В тот день я казалась себе женщиной, но она тогда еще не появилась на свет.
Мои наперсницы – главные товарки по играм – стояли за мной, одетые, словно две луны, затмеваемые солнцем. Когда перед колхидской царевной распахнулись большие кедровые ворота, я услышала шепот Нимры:
– Как думаешь, черные собаки сожрали пророка?
Кешет тихонько засмеялась. Ожидавшие женщины шушукались.
– Тише, – сказала я, чувствуя себя очень властной, и скорее ощутила, чем услышала сдавленное хихиканье моих девушек.
А потом колхидянка вошла в Женские ворота, и смех оборвался.
С ней не оказалось огромных собак – меня это разочаровало. Сопровождали ее лишь двенадцать закутанных в черное служанок – так мне сначала показалось. Присмотревшись, я поняла, что на самом деле это мужчины, одетые и накрашенные, как женщины. Евнухи. Некоторые из жен моего отца тоже держали этих полумужчин в качестве слуг. Но известные мне евнухи не пытались никем притворяться. Они бы постыдились одеваться женщинами.
Глядя прямо перед собой, царевна шла вперед и в конце концов оказалась так близко от меня, что если бы мы обе протянули руки, то соприкоснулись бы кончиками пальцев. Поблескивали ее глаза, непроницаемые, словно темное стекло. Я призвала на помощь свои царственные манеры и поклонилась, произнося заученные формальные слова:
– Добро пожаловать во дворец царя Соломона. Входи и будь нам сестрой.
Я улыбнулась и протянула руки, чтобы отвести царевну в ее покои, но она не двинулась с места. Я повторила свое приветствие на торговом наречии, которым пользовались на всех основных путях. Но и тут она не ответила. Теряя уверенность, я обратилась за помощью:
– Говорит ли кто-нибудь на языке, который понимает госпожа Даксури?
После краткого неловкого молчания женщины начали расступаться, пропуская вперед госпожу Гелику.
– Может быть, я смогу с ней объясниться. Я попытаюсь.
Я удивилась, ведь госпожа Гелика очень редко подавала голос и почти не появлялась среди других женщин. Она им не нравилась и отвечала тем же. Ее считали надменной и холодной. Я торопливо поблагодарила ее. Гелика поклонилась колхидской царевне и заговорила, медленно и осторожно подбирая слова. Та слушала, ни единым движением не показывая, понимает она или нет.
Гелика замолчала. Колхидянка смотрела на нее, не выказывая никаких чувств. Гелика покраснела и потупила глаза. Она так сильно впилась ногтями в ладони, что побелели костяшки пальцев.
Наконец взгляд темных глаз колхидянки обратился ко мне. Она кивнула и протянула мне руку. Скрывая свое нежелание касаться ее, я легонько сжала ей пальцы, коротко, лишь для соблюдения обычая. Ее кожа была белой и прохладной, словно мрамор.
– Она пойдет с тобой, царевна, – сказала Гелика.
– Нам повезло, что ты знаешь ее язык, – с улыбкой поблагодарила ее я.
– Совсем немного, – ответила та, – я выучила его давно и многое позабыла.
Она все еще стояла, вцепившись в тяжелые складки своего платья. Я снова поблагодарила ее и умоляюще посмотрела на Нефрет и Нааму:
– Нам нужен посредник, чтобы с ней говорить. Пошлите к отцу за ее переводчиком.
Мне показалось странным, что госпожа Даксури не знает ни слова на нашем языке. На ее месте я бы поспешила выучить язык своей новой родины, чтобы не зависеть от милости чужестранцев. В отличие от меня, она не позаботилась даже о том, чтобы выучить торговое наречие, – еще одна глупость со стороны того, кто отправляется в далекий путь.
Но с помощью Гелики я по крайней мере смогла выполнить свой долг перед новой отцовской женой. Я провела госпожу Даксури через лабиринт дворцовых покоев, образованный бесчисленными пристройками, непрестанно добавлявшимися, чтобы угодить каждой новой царице. С колхидянкой я оставалась только до тех пор, пока не убедилась, что она не выказывает недовольства своими покоями, а затем поспешила в гаремный сад во внутреннем дворе. Там женщины моего отца, словно цветы, склонившись друг к дружке, жалили новую невесту словами, острыми, будто колючки. Когда я вошла, болтовня на миг прекратилась, а потом они поняли, что это всего лишь я, и продолжили.
– Ночные вороны, – сказала Адафь, – а она – воронья царица. Наш царь любит яркие слова и яркие наряды, ей тут ничего не светит.
Из группки иудеек послышались слова Ешары, едкие, словно уксус:
– Никому из нас тут ничего не светит, что уж говорить об идолопоклоннице из какой-то глухомани.
– Наши боги по крайней мере не стыдятся показывать свои лица, – отрезала Адафь.
Собачки Меласадны, раззадоренные громкими голосами, залаяли. Эти настойчивые визгливые звуки, перекрывая злобные замечания, напомнили женщинам о том, кого они обсуждают.
– Надеюсь, это не единственный ее наряд, а то черный на свадьбе – к несчастью.
– Да эта невеста сама по себе – несчастье. Видели, как она смотрела на нашу царевну? Не удивлюсь, если она прокляла ее.
– Не завидую я ее девицам-служанкам. Или это у нее мужчины-служанки?
– Мужчины в женских одеждах… Даже если они на самом деле не мужчины, все равно, так одеваются только жрецы Дагона, а уж с ними-то все понятно.
– Несладко придется нашему царю, когда обо всем этом узнает новый пророк. Черные собаки, да еще и…
– Несладко придется нашему царю в брачную ночь, – сказала царица Наама, и услышавшие это засмеялись.
– Но тебе, Наама, никогда не было дела до собак, – тихо сказала Меласадна.
Я жестом подозвала Нимру и Кешет. Жены и наложницы отца так углубились в свои сплетни, что никто не заметил, как мы вышли из сада, молча и тихо ступая, пока не оказались за расписными колоннами. Теперь, когда никто уж точно не мог видеть и слышать нас, мы втроем переглянулись, схватились за руки и побежали со всех ног по длинному коридору к кухне. Остановившись у кухонных дверей, мы хохотали, пока не начали задыхаться.