Революция и семья Романовых

В сущности, в Гатчинском дворце повторялась псковская «черемисовщина». В Пскове в ночь с 25 на 26 октября генерал В. А. Черемисов, уклоняясь от посылки войск в Петроград, советовал Керенскому ехать в Могилев, в Ставку, сформировать там новое правительство «хотя бы из случайных людей» [458] и оттуда начинать борьбу. Вряд ли Черемисов сомневался в нереальности своего совета, но он стремился любым путем избавиться от Керенского, «выпихнуть» его из Пскова в Могилев, куда угодно. Теперь в Гатчине Краснов, который несколько дней назад так опрометчиво откликнулся на призыв Керенского, также всеми силами стремился отделаться от него…
Керенский слушал апатично, иногда согласно кивая головой. Краснов ушел. В комнате остался только личный секретарь Керенского Н. Виннер. Впоследствии в своих мемуарах Керенский стремился представить события 1 ноября 1917 г. в Гатчинском дворце чуть ли не в стиле античной трагедии: бывший «властелин» и его молодой преданный «слуга» побратались и решили не сдаваться живыми, покончив жизнь самоубийством, «как только враги подойдут к двери».
Однако самоубийства не произошло. Решено было бежать. Впоследствии Керенский утверждал, что его уход из дворца совершился почти внезапно («я ушел, не зная еще за минуту, что пойду…») [459]. Но очень сомнительно, чтобы это было так. Мысль о побеге у Керенского или у людей из его окружения, по всей вероятности, должна была появиться сразу после устроенного им еще 30 октября «военного совета». Обсуждался один вопрос: воевать или соглашаться на перемирие, предложенное Викжелем. Большинство тогда высказалось за перемирие, и Керенский не мог не понимать, что крысы вот-вот побегут с корабля. Так и случилось. Б. Савинков, назначенный Керенским командующим «обороной Гатчины», вдруг потребовал подписать ему бумагу о командировке в Ставку для организации подкреплений, получил эту бумагу и быстро «убыл». После отъезда Савинкова и некоторых других «персон» (В. Б. Станкевича, В. С. Войтинского и др.) начало рассеиваться и «свитское» окружение Керенского…
Разговор с Красновым, по-видимому, окончательно укрепил Керенского во мнении, что бежать надо немедленно. Вопрос о том, каким образом Керенскому удалось ускользнуть из Гатчинского дворца, до сих пор остается не вполне ясным (сам Керенский так и не рассказал об этом). Но частичный свет проливают воспоминания некоторых из тех, кто в дни мятежа оказался в гатчинском лагере.
Представители «революционной демократии» (эсеры и меньшевики) сознавали, что Керенский вместе с монархистом Красновым, возглавив 3-й конный корпус, компрометирует себя политически: ведь это был, как мы уже отмечали, тот самый корпус, который генерал Крымов вел на Петроград в дни корниловщины. Поэтому в сумятице событий некоторые эсеры (в том числе прибывший в Ставку В. Чернов и назначенный комиссаром 3-го конного корпуса Г. Семенов) лихорадочно пытались сколотить какую-нибудь «революционную часть», которая, влившись в войска Керенского – Краснова, хотя бы несколько уменьшила их откровенно контрреволюционную репутацию. Ничего из этого не получилось. В Луге удалось собрать только небольшую «эсеровскую дружину» – около 10 человек. Возглавил ее Г. Семенов, и, когда она прибыла в Гатчину, ее задача свелась лишь к обеспечению личной охраны Керенского, поскольку появились слухи о том, что красновские офицеры «составили заговор против Керенского» [460]. «Когда, – писал впоследствии Г. Семенов, – стало ясно, что Керенский будет выдан, я организовал его побег» [461].
Другой эсер, В. Вейгер-Редемейстер, исполнявший в Гатчине обязанности «начальника по гражданской части», присутствовал при разговоре Керенского с Семеновым и Виннером и слышал, как Виннер сообщал о существовании тайного выхода из дворца [462]. Затем Семенов ушел, но вскоре вернулся с каким-то матросом. Керенский обо всем этом не пишет ни слова. В его изложении, к нему в комнату неожиданно вошли «некто гражданский», которого он знал раньше, и «матрос Ваня». По всем данным, этим «гражданским» был Г. Семенов, а «матрос Ваня», вероятно, входил в «эсеровскую дружину». Его переодели в «матросский костюм», на глаза надели «автомобильные консервы». Не спеша, чтобы не привлекать внимания, Керенский и его спутники вышли из комнаты в коридор, а затем из дворца. Стоявший у окна Вейгер-Редемейстер видел, как они шли по парку «через шумевшую толпу». У Китайских ворот ждала машина. Через мгновение она уже мчалась по направлению к Луге.
 
Краснов, оставшийся в Гатчине, был арестован и доставлен в Петроград. Там он дал «честное слово офицера», что не будет вести борьбы против Советской власти, и был отпущен на Дон. Победившая революция проявляла великодушие и не хотела мстить своим врагам…
Конец 1917 г. и первый месяц нового 1918 г. прошли в напряженной борьбе революции с двумя главными контрреволюционными очагами: Ставкой верховного главнокомандующего, пытавшейся собрать ударные кулаки войск для нанесения удара по революционному Петрограду, и Учредительным собранием, вокруг которого объединились все антибольшевистские силы в надежде на ликвидацию Советской власти. Эта борьба была теснейшим образом связана с одной из главных задач Советской власти – достижением мира.
В начале ноября генерал Н. Н. Духонин отклонил требование Совета Народных Комиссаров немедленно начать переговоры о перемирии на фронте, за что был смещен с поста главковерха. Новым верховным главнокомандующим стал Н. В. Крыленко. С отрядом революционных солдат и матросов он двинулся к Могилеву. Сознавая, что Ставка как контрреволюционный центр обречена (солдатские массы фронта безоговорочно поддерживали Советскую власть), Духонин совершил шаг, оказавшийся для него роковым.
Явно по предварительному сговору с прокорниловским «Совещанием общественных деятелей» (собиралось в Москве), с донским атаманом А. Калединым, с Корниловым и другими мятежными генералами (они находились под арестом в г. Быхове, недалеко от Могилева) решено было начать создание контрреволюционной, антисоветской базы на калединском Дону. В октябре 1927 г. газета П. Б. Струве «Возрождение» поместила статью, посвященную десятилетию возникновения «белого движения». Автором ее, по всем данным, был Струве, тесно связанный с этим движением с самого начала. В статье отмечалась почти полная «синхронность» победы Советской власти (7 ноября н. стиля) и возникновения Добровольческой армии на Дону (15 ноября н. стиля). «Сама краткость промежутка между этими событиями, – говорилось в статье, – определенно показывает, что они подготовились одновременно. Несомненно, что основатель Добровольческой армии генерал Алексеев отлично знал, куда ему надо идти, чтобы противостоять тому, что готовилось России… Несомненно, что и генерал Корнилов, покидая во главе своих текинцев быховскую тюрьму… тоже знал, куда он идет, знал, где начнет движение против красных…» [463] В воспоминаниях члена Чрезвычайной комиссии по делу Корнилова полковника Н. Украинцева имеется прямое подтверждение факта сговора корниловцев о создании антисоветской базы на Дону. Когда Украинцев вскоре после Октября прибыл в Быхов, его попросили зайти к Корнилову. «Корнилов, – пишет Украинцев, – сказал, что все узники скоро уйдут отсюда». На удивленный вопрос «куда», Корнилов ответил: «Уйдем мы на Дон, туда рука большевиков не дотянется… На Дону мы начнем собирать силы против большевиков…» [464] С ведома Духонина бегство корниловцев на Дон подготовлялось в тайне. Член главного комитета «Союза офицеров армии и флота» капитан Чунихин несколько раз секретно ездил в Петроград и, пользуясь своими связями в Чрезвычайной следственной комиссии по расследованию дела о корниловском мятеже (скорее всего, с членом комиссии скрытым корниловцем полковником Раупахом), получил несколько чистых, но уже подписанных и заверенных бланков об освобождении из-под ареста [465].