Распутин-1917 (СИ)

“Демаскирует, — с раздражением подумал поручик, но тело словно закутали в плотную непроницаемую ткань — ни встать, ни пошевелиться. — Сколько же мы тут воюем?”
Атака на базу отряда особой важности на Елагином острове началась, как только оперативные группы разъехались с кинопередвижками давать “на бис” очередной ночной сеанс острой политической сатиры, и в помещениях остался лишь его сильно прореженный эскадрон… Меньше двух десятков человек… Нападавшие, видимо, долго наблюдали и хорошо это знали. К делу подошли основательно. Перед нападением обрезали все линии связи, тихо сняли часового на входе и перемахнули через забор. Если бы не идея Айболита с минами-растяжками, наверняка задавили бы караул умением и числом. Но нашла коса на камень, а атакующие — на натянутые по снегу бечевки с гроздьями ручных гранат. Ахнуло так знатно, что стекла вылетели в усадьбе и в соседних домах. Все оказавшиеся во внутреннем дворике боевики полегли сразу. Вторая волна остановилась, замешкалась, и этой минуты было достаточно, чтобы Надольский с ординарцем взлетели на крышу угловой башенки, стилизованной под средневековый донжон, и привели к бою станковый пулемёт.
— Да сколько же вас здесь! — удивился поручик, увидев ровные цепи на льду Средней Невки, и повёл тупоносым “Максимом”, нажимая на гашетку.
Особенность ночного боя в его инфернальной мистике. Сноп огня, вырывающийся из ствола, слепит глаза, сбивает прицел, и ты уже не видишь ничего, кроме пляшущего пламени на расстоянии вытянутой руки. Потом различаешь загорающиеся и гаснущие где-то далеко светлячки и понимаешь — это они посылают к тебе противно жужжащий над головой свинец, звякающий по щитку, откалывающий кусочки штукатурки, брызгающий в лицо ледяным крошевом. Ты направляешь туда ствол, стараешься попасть по этим вредным насекомым, выдавая очередь за очередью, пока не погаснут, а потом переводишь огонь на соседние. И так без конца. “Только бы хватило патронов! Только бы хватило!..”
— Иваныч, ленту!
— Есть!
Сдернуть пулемет с парапета, торопливо откинуть крышку кожуха, натолкать в раскаленный зев снег, моментально превращающийся в пар, водрузить обратно, оглохнув, не обращая внимания на “вжик-вжик” и лишь запоздало пригнуться, присесть, когда папаха, как живая, вдруг слетит с головы, уносясь чёрной птицей назад и вниз…
— Иваныч, подавай!
И снова дикие гонки со “светлячками” — кто первый успеет доставить нужное количество остроконечных смертей в точку встречи с врагом, кто перевесит свинцом, передавит огнём. Потом каким-то шестым чувством приходит понимание, что противник дрогнул, остановился, попятился, сейчас побежит. И ты добавляешь огонька. Пулемёт, словно почувствовав военную удачу, послушно плюётся длинными очередями, работает на расплав ствола, а потом щелкает вхолостую боёк, обессиленно выпадает из приемного механизма опустошённая брезентовая лента, и наваливается оглушительная, пугающая тишина…
— Иваныч, что у нас с огневым припасом? Иваныч!…
Поручик осторожно скосил глаза назад. Верный ординарец, прошедший с Надольским два фронта, лежал ничком среди пустых коробок из под пулеметных лент, приложившись щекой к холодному настилу.
— Иваныч!.. Слышишь меня? Да как же так?…
Подняться на ноги не смог. Виски пронзила раскаленная игла, парапет качнулся и больно ударил по подбородку. Поручик перевернулся на спину и тихо застонал от бессилия. В зеве винтовой лестницы появилась гибкая, почти невесомая тень и бросилась к офицеру, на ходу сдёргивая с плеча фельдшерскую сумку.
— Лежите спокойно, не вставайте, у вас всё лицо в крови…
— А я думал, это пот…
— И пот тоже, но задело вас сильно. Пуля чуть скальп не сняла… Сейчас перевяжу…
— Кто вы? Как вас зовут?
— Ольга…
— Откуда вы здесь?
— Мы приехали утром, когда вы еще не заступили в караул. Анечка пообещала показать студию… И вот, задержались…
— Когда началась стрельба — испугались?
— Нет. Скорее — когда прекратилась… Подумали, что остались одни, совсем без защиты… Вот я и бросилась к вам.
 
— Вы — отчаянно смелый человек, Оля… И перевязку делаете ловко…
— Я работаю в госпитале. За два года столько всего… Могу даже с закрытыми глазами.
— Мне надо вниз, срочно послать за помощью… Еще одну такую атаку не выдержим…
— Там Анечка… Анна Генриховна уже командует. Скоро придет и все расскажет…
— Если там Ревельская, тогда я спокоен…
Поручик полюбовался сосредоточенным лицом сестры милосердия. Она закусила губу от усердия и очаровательно хмурила брови, накладывая очередной виток бинта.
— Оля, взгляните, пожалуйста, что за шум?
— Митингуют солдаты, студенты, рабочие, — вздохнула спасительница и устало опустила руки. — Перевязала. Как вы себя чувствуете?
— Александр… Саша… Простите, поручик Надольский, в отставке.
— Ну какой же вы отставник, Александр, — Ольга очаровательно улыбнулась, — не говорите так. Вы как раз в строю.
Надольский прикрыл глаза. Голова кружилась всё сильнее.
— Не понимаю, почему они так? — с обидой произнес он. — Мы же сделали, всё чтобы было меньше крови, чтобы никто не пострадал… И вдруг такая ненависть… Не знаю.
— Я знаю — почему, — грустно улыбнулась Ольга. — Когда была маленькой, мы с папА на Пасху ездили в Лавру. Я помню прекрасную погоду, радостные лица и мы в открытой бричке. Вдоль дороги стоят, машут руками и что-то кричат вслед босоногие крестьянские дети — наши ровесники, а мы с сестрой бросаем им конфеты… Леденцы падают прямо в дорожную пыль и дети их подбирают… А сейчас эти конфеты взошли и заколосились ненавистью… Мы, сами того не желая, их посеяли, нам их и пожинать…
* * *
— Насколько я понял, вы образцово-показательно обгадились, и мне срочно надо спасать вашу тощую задницу от возмездия обитателей Сити?
Джордж Лэнсбери никому из англичан и тем более туземцам не простил бы такие грубые, обидные слова в свой адрес, но этот случай был особым. Он действительно ошибся, понадеявшись на внезапность и отправив в лобовую атаку на вражеский штаб на Елагином острове своих лучших людей, остывающих на морозе за забором этой проклятой усадьбы и на льду Средней Невки. Вторая причина тоже была уважительной. Говоривший был представителем не менее могущественного, чем сам Лэнсбери, американского банкирского сообщества, и звали этого хама — Лев Троцкий. “Небольшого роста, сухощавый, чернявый, некрасивый в бросающейся в глаза чрезвычайной степени. Желтоватая кожа лица. Клювообразный нос над жидкими усиками с опущенными книзу концами. Небольшие, пронзительные чёрные глаза. Давно не стриженные, неопрятные, всклокоченные чёрные волосы. Широкие скулы, чрезмерно растягивающие тяжёлый, низкий подбородок. Длинный, узкий обрез большого рта с тонкими губами. И — непостижимая странность! Необычайно развитые лобные кости над висками, дающие иллюзию зачатка рогов. Эти рогоподобные выпуклости, большие уши и небольшая козлиная бородка придавали … человеку поразительное сходство с чёртом. Одет он был в потертый сюртучишко. Крахмальный воротничок рубашки был сильно заношен. Плечи и рукава сюртука засыпаны перхотью с головы. Штанишки мятые, сильно раздавшиеся у колен, рассыпавшиеся в концах мелкой бахромкой. И не отвечавший этой внешности, приятный мелодичный голос”(*), произносящий в адрес англичанина обидные, но всё же справедливые слова. Кто такой Лэнсбери теперь — полководец, лишившийся своей армии?
—Считаю, что перед лицом общего врага мы могли бы воздержаться от взаимных оскорблений, — гнусавил посланник всесильных Ротшильдов.
Троцкий сделал небрежный жест пухлой, белой рукой с наманикюренными ногтями, выражающий тщеславие и дерзость, насмешливо произнеся:
— Кто из нас выпрашивает помощь, расписавшись в собственной некомпетентности? Вы или я?
— Считаю ваше заявление о моей некомпетентности излишне скоропалительным, — набычился Лэнсбери.