Распутин-1917 (СИ)
— Да, лишние заботы нам ни к чему. Не знаем, как с этими справиться. Пожелайте мне удачи.
— Спасибо, что не просите благословить…
— Это тоже не помешало бы!
— Тогда “ни пуха, ни пера”!
— Идите к чёрту, мистер! И так на душе кошки скребут, а тут еще вы со своим знанием русских пословиц.
— Marry first, and love will follow…
— А это ещё что?
— Стерпится-слюбится.
* * *Божиею поспешествующею милостию император и самодержец Всероссийский держал перед собой бланк телеграфного сообщения, словно гадюку, в который раз пытаясь сосредоточиться и прочитать текст отречения от начала до конца. Буквы прыгали, расплывались, смысл прочитанного ускользал, мозг отчаянно работал, продираясь сквозь частокол эмоций, бушевавших в голове царя, словно проснувшийся вулкан. Чего было больше в этих чувствах? Тоски? Обиды? Досады за неправильно принятые решения? Всё вместе. Но больше всего главнокомандующего угнетали одиночество и пугающая неопределённость.
В действующей армии Николай II был страшно и трагически непопулярен. По воспоминаниям Деникина, один из думских депутатов-социалистов, приглашённый посетить армию, был настолько поражён свободой, с которой офицеры в столовых и клубах говорили о "гнусной деятельности правительства и распутстве при дворе", что решил: его хотят спровоцировать. В начале января 1917 года генерал Крымов на встрече с депутатами Думы предложил заточить императрицу в один из монастырей, напомнив слова Брусилова: "Если придётся выбирать между царём и Россией, я выберу Россию".
Царь отмахнулся от этой вопиющей нелояльности, списал на временные трудности. Решил, что разберётся со всеми карбонариями после войны. В этом же месяце председателя Думы Родзянко вызвала великая княгиня Мария Павловна, возглавлявшая императорскую Академию художеств, и предложила примерно то же самое. А лидер "октябристов" Гучков демонстративно вынашивал план захвата царского поезда между Ставкой и Царским Селом, чтобы вынудить царя отречься от престола. В конце декабря 1916 года Сандро — великий князь Александр Михайлович — предупреждал царя: революцию следует ожидать не позднее весны 1917-го. Николая II удивила такая фантастическая осведомленность, но он опять всё спустил на тормозах. Множество тревожной информации царь пропускал мимо ушей, не желая ворошить навоз в авгиевых придворных конюшнях. Решил не обострять, потерпеть. Дотерпелся…
Монарх ухитрился потерять поддержку даже полностью зависимой от него Русской Православной Церкви. 27 февраля 1917 года, когда на сторону восставших стали переходить войска столичного гарнизона, обер-прокурор Раев предложил Синоду осудить революционное движение. Синод отклонил это предложение, ответив, что еще неизвестно, откуда идет измена.(**)
“Везде ложь, измена и предательство” — вертелось в голове настойчивой каруселью всего одна фраза, когда глаза читали на бланке:
Господу Богу угодно было ниспослать России новое тяжкое испытание…
Судьба России, честь геройской нашей армии, благо народа, все будущее дорогого нашего Отечества требуют…
…Признали мы за благо отречься от престола государства Российского и сложить с себя верховную власть…
“Да что тут читать дальше!” — с досадой подумал Николай II, подвинул поближе походную чернильницу. Аккуратно обмакнул перо. Примерился, как разместить подпись на краешке забитого текстом бланка. Кинул взгляд на красную строку чуть выше и в последней прочитанной фразе зацепился за слова “на следующих условиях…”
Словосочетание звучало протокольно, чужеродно, непривычно выбивалось из общего пафосного стиля послания… “На каких-таких условиях?” — прошептал царь, откладывая перо, собирая в комок всю силу воли для внимательного прочтения обнаруженной закладки.
— Господа! — кинул он не отрываясь от листка, чувствуя, как печёт затылок пристальный взгляд Рузского и Данилова, — подождите четверть часа в приёмной, мне надо сосредоточиться. Я вас приглашу.
Чуть слышно скрипнув зубами от досады, Рузский поклонился и с достоинством вышел из царского кабинета. Николай II проводил его тяжелым взглядом и вновь обратился к чтению.
“В эти решительные дни в жизни России почли мы долгом совести облегчить народу нашему тесное единение и сплочение всех сил народных для скорейшего достижения победы и в согласии с Государственной думою признали мы за благо отречься от престола государства Российского и сложить с себя верховную власть на следующих условиях:
1.Вся полнота власти передаётся ответственному правительству, принявшему на себя обязательство завершить военные действия без территориальных потерь и отвечающему за свои решения перед народом России и перед самим Богом всем своим состоянием и самой жизнью.
2.Армии предписывается всемерно поддерживать правительство, выполняющее свои обещания и беспощадно пресекать любые попытки ввести в заблуждение или обмануть народ умышленно или вследствии неудовлетворительной компетентности министров и чиновников.
3. Капитулу георгиевских кавалеров, воинам, доказавшим на поле боя своё мужество и патриотизм, вручается обязанность быть третейским судьёй между народом и правительством, решения которого будут окончательными и не подлежащими отмене, если за них проголосует две трети орденоносцев.”
Без пяти минут отставной царь Романов положил бланк и задумался. “Ересь, конечно! — возникла в голове первая мысль, — с такой формулировкой отречение посчитают недействительным… А может это и хорошо?” Николай II понимал, что живым и царствующим его отсюда никто не выпустит. Ни для того заговорщики гнали его по флажкам в псковскую глушь, как охотники — зайца. А подписать такое отречение, подложив всем гучковым, милюковым и родзянко огромную вонючую свинью, заставить их взвалить на свои плечи неподъёмную ответственность… “Как там написано — “всем своим состоянием и самой жизнью”, да еще поручить армии присматривать за этими проходимцами. Почему бы и нет?”
Николай II размашисто расписался на бланке, встал, поправил мундир и громко произнес:
— Господа офицеры! Прошу зайти! Я готов!…
—-------------
(*) Станислав Прохоренко.
(**) Церковь в февральской революции отличилась еще трижды:
4 марта 1917 г., в ответ на предоставление «свободы от губительной опеки государства», члены Синода выразили «искреннюю радость по поводу наступления новой эры в жизни церкви».
6 марта 1917 г. председатель Синода митрополит Владимир разослал епархиям распоряжение о том, что моления надо возносить за Богохранимую державу российскую и благоверное Временное правительство — еще до отречения Великого князя Михаила.
9 марта 1917 г. Синод выпустил обращение к народу: «Свершилась воля Божия, Россия вступила на путь новой государственной жизни».
То есть считать Николая II «святым» Русская Православная церковь в 1917 г. категорически отказывалась.
Глава 40. Последние слова.
Последние слова царя потонули в радостном гудеже и яростном пыхтении. Видавший виды коломенский паровозик-четырёхпарка втаскивал на соседний путь коротенький состав в три вагона. Быстро проскользнувшие окна первого класса не позволили рассмотреть лица пассажиров, внимательно разглядывающих поезд Российской империи № 1. Лязгнув сцепками и натужно пропищав тормозами, состав застыл в полусотне шагов от царского вагона. Появившийся на подножке плотный мужчина с короткой аккуратной бородой и зачёсанными назад жёсткими седыми волосами жадно вдохнул мартовский воздух, небрежно нахлобучил каракулевую шапку и бросил властным голосом через плечо кому-то, скрытому в глубине тамбура: “Сидеть тихо, не высовываться! Ждать!” Он медленно спустился на перрон и, прихрамывая, направился к ожидавшему его офицеру.