Распутин-1917 (СИ)
Лежащий на земле революционер с внешностью купца первой гильдии зажмурился.
— Знаешь что, Станислав Никодимыч, — Надольский положил руку на оружие поручика, — не будем спешить выполнять пожелание этого упыря, — сделаем наоборот. Увезём, спрячем и пусть с ним Айболит разбирается. Он и не таких лечил. Чувствую, что эта птица может интересные песни петь, если к ней подход найти.
— А ты, пожалуй, прав, Александр Семёнович, — не без сожаления спрятал револьвер Балахович. — Грузите это революционное сокровище и отправляйте на базу. А нам пора снимать посты и оттягиваться к шверпунктам. Скоро начнётся…
—------------------------
(*) Термин “гопник” происходит от названия «Городское общество призора» или «Городское общежитие пролетариата», сокращённо — ГОП. Это общество появилось в конце XIX века и располагалось в здании современной гостиницы «Октябрьская» на Лиговском проспекте в Санкт-Петербурге. В ГОП доставляли беспризорников и подростков, которые занимались грабежами и хулиганством — на перевоспитание.
(**) "Барбос" или "Фараон" — общепринятое криминалом прозвище городовых.
(***) Исторически достоверный случай, описанный в книге “Повседневная жизнь Москвы. Очерки городского быта начала XX века”. Авторы: Владимир Руга, Андрей Кокорев.
(****) Этот и другие дикие примеры расправ над полицейскими и жандармами в феврале 1917 описаны в книге Владимиром Хутаревым-Гарнишевским “Противостояние. Спецслужбы, армия и власть накануне падения Российской империи”.
Глава 34. Железная рука.
На фоне лохматого февральского неба, лижущего шершавым языком трубы питерских доходных домов, Литовский замок, перестроенный в тюрьму почти сто лет назад, выглядел диковинным зверем, примостившимся у пересечения Мойки и Крюкова канала. Словно два кошачьих глаза, на центральной полукруглой башне оранжевым светом горели узкие крепостные окна, высокие сугробы выстлались по брусчатке гигантскими узловатыми лапами, а у макушки, словно хвост мифического чудовища, шевелились по ветру хлопья печного дыма, неестественно белого в предрассветной мгле.
Как старый рыбацкий якорь — сетями, замок был окутан мистическими преданиями. Среди карточных игроков существовало поверье — удача посетит лишь тех, кто играет вблизи жилища палача, а по легенде, заплечных дел мастер обитал именно в Литовском замке. Возможно поэтому, а скорее всего — по воле случая, городские шулеры облюбовали два игральных притона вблизи замка, в доходных домах на углу Тюремного переулка и Офицерской улицы.
Другое пугающее предание связывали с установленными на крыше тюремной церкви скульптурами ангелов, несущих кресты. По рассказам посвященных в тайну, один из них покидал свой «пост» и обходил тюрьму. Арестанты знали: тот, в чью дверь ангел постучится, будет казнен. Скульптуры ангелов были установлены таким образом, что заключённым, впервые выходившим во двор, казалось, будто небесный посланник едва выдерживает тяжесть креста. Сидельцы верили — когда он уронит свою ношу, узники будут освобождены.
В ночь с 27 на 28 февраля таинственный облик старинного здания окаймляли десятки костров, абсолютно необитаемых и безлюдных, а потому неестественно зловещих, разожжённых по периметру на удалении сотни шагов. Кто их разжёг и для какой цели — не ведали даже вездесущие дворники. Погода была морозная, февральский питерский ветер продувал даже самую надёжную одёжку, и к этим источникам тепла стягивались штурмовые отряды и сочувствующие лица.
— Станислав Никодимыч, смотри-смотри! — почему-то шёпотом возбужденно шептал Надольский, стоя у самого парапета круглой башни. — Сработало! Летят на огонёк, словно мотыльки! Ай да Айболит, ай да голова!
Из предрассветного сумрака, окутавшего замок, подсвеченные кострами улицы просматривались прекрасно, зато стоящим у яркого огня невозможно было увидеть, что творится в помещениях и на крыше здания, соблюдающего почти идеальную светомаскировку.
— Резервисты, — презрительно хмыкнул стоящий рядом Балахович, — непуганые, необстрелянные. Как говорит Айболит — массовка. А где наши клиенты — отсюда не разглядеть. Давай команду засаде — пусть начинают. Мы подождём.
Одно из окон круглой башни несколько раз мигнуло и погасло. Два подтянутых, крепких господина, сидевших в игорном зале в здании напротив, синхронно поднялись, откланялись и торопливо спустились по парадной лестнице. Приняв у швейцара шляпы, трости и объемный саквояж, вышли на свежий воздух, свернули в ближайшую подворотню и через минуту вышли из нее преображенными в солдатских шинелях и лохматых папахах, неотличимые от сотен других служивых, понемногу заполняющих улицы.
— Знаешь, Лёха! — негромко бубнил в спину младшему Пунину фон дер Лауниц, продираясь сквозь уплотняющуюся людскую массу, — всю войну меня преследовала внутренняя неудовлетворенность. Эта проклятая необходимость убивать совершенно незнакомых людей, не сделавших лично мне ничего плохого… Даже в отставку хотел подавать, сославшись на пошатнувшуюся психику, пока Айболит не показал в болотах под Ригой, как можно бить противника, не превращаясь в мясника…
— А тебя не смущает, Серега, что за это искусство нас и турнули из армии без прошения и мундира? — общаясь с боевым товарищем, Пунин не забывал внимательно всматриваться в лица митингующих. — И что это за чистоплюйство? Мы пошли на войну, чтобы убивать!
— Нет, Лёшка! — голос фон дер Лауница окреп и приобрел металлический оттенок, — мы пошли на войну, чтобы одержать верх над противником! А победить можно по-разному! Усеять поле трупами или уколоть шпагой в сердце дракона. Результат один, но мне почему-то по нраву второй вариант… Вот, например, сегодня… Что стоило поставить на крыше пять пулеметов и нафаршировать свинцом всех, собравшихся на площади? Но мы этого не делаем, не превращаем нашу работу в скотобойню, ходим, ищем зачинщиков… А когда найдём…
— Считай, уже нашли, — поднял руку Пунин и остановился, упёршись взглядом в приметную крепкую фигуру в кожаной тужурке и железнодорожной фуражке. Мужчина никаким боком не походил ни на студента, ни на машиниста. Есть в облике профессионального военного мелкие, но выразительные детали, вылезающие из любой гражданской упаковки — осанка, выработанная многочасовой строевой подготовкой, искусный хват оружия, тщательно подогнанная обувь и одежда, не терпящая штатской неряшливости, особенный взгляд, постоянно оценивающий расстояние до цели и наиболее эффективный способ поражения оной. По этим деталям подпоручик безошибочно узнал в толпе штурмовиков, а они точно так же идентифицировали его и лихорадочно пытались определить — свой или чужой. Времени для действий по заранее утвержденному плану — разведать, доложить, получить дальнейшие инструкции — не оставалось.
— Товарищи! — взвился и зазвенел над толпой молодой, но закаленный на фронте голос Сергея фон дер Лауница, взобравшегося на парапет набережной и отчаянно размахивающего красной повязкой, как флагом, — от имени боевой организации Российской социал-демократической партии большевиков приветствую вас, а в вашем лице — весь революционный гарнизон Петрограда! Ура!
Напряженные лица штурмовиков разгладились. В головах сложилась мозаика из доступной информации о наличии среди большевиков боевых офицеров и появлении их вблизи тюрьмы, где томились революционеры-подпольщики. Они прекратили созерцать воодушевленное серёгино лицо и вернулись к своей работе — рекогносцировке местности перед штурмом.
— Враги вокруг нас! — вещал тем временем с парапета фон дер Лауниц, — наша боевая организация выяснила, что совсем недалеко, в одном квартале отсюда, на винных складах купца Чепушилина “фараоны” устроили засаду и готовы в любой момент нанести удар!
При упоминании винных складов массы всколыхнулись, забурлили, потянулись к оратору, утроив внимание.