Распутин-1917 (СИ)

Внимательно оглядев оцепеневшего генерала, поругав себя за перебор информации, вываленной на голову неподготовленного хроноаборигена, Распутин кашлянул, привлекая внимание собеседника и ровным, холодным голосом предложил более приземленное объяснение:
— Церковь — идеальное место для подобных встреч. Удобно, не привлекает внимания. Мало ли кто решил пообщаться с Всевышним и встретил за этим богоугодным занятием другого богомольца. Но давайте перейдем к делу…
— Ваши сведения полностью подтвердились, — выйдя из состояния грогги и кивнув, яростно зашептал генерал, — солдат подкупают прямо у казарм(**), натравливают на жандармов, требуют, чтобы шли защищать население от полицейского произвола, хотя дело обстоит совсем наоборот — городовых самих впору брать под защиту. Да и силы не равны. Вся городская полиция — три тысячи человек, гарнизон — сто семьдесят тысяч, состоящий по большей части из резервистов и призывников второй волны, в основном крестьян, растерянных, распропагандированных, злых на правительство…
— … и очень хорошо вооружённых, — закончил за генерала Распутин. — Семимиллионная русская армия располагает двенадцатью тысячами пулеметов на пяти фронтах, а в 170-тысячном Петроградском гарнизоне, не нюхавшем пороха, их больше трех тысяч, четверть от фронтового наряда.
— Как же сподобилось такое? — свечка в руке генерал задрожала, расплавленный воск капал на пальцы.
— Каким образом их распределяли между фронтом и тылом, это вопрос к генералу Алексееву, начальнику генштаба. Главнокомандующий Николай II так и не разглядел в своем подчиненном руководителя военного заговора, — вздохнул Распутин, забирая из кулака Батюшина дрожащий огонёк и ставя перед образом Николая Угодника, — но меня больше занимает другой вопрос, как же все это проспали знаменитые генералы русского сыска Заварзин, Васильев, Спиридович, Глобачев и лично вы?
Батюшин зябко поёжился и опустил голову.
— За всеми думскими оппозиционерами уже полгода как установлено негласное наблюдение. Но армия всегда оставалась на особом положении, не допускающем контроля извне.
— Хорошо, пусть так. А что говорят филёры, ведущие наблюдение за теми, кто не находится на особом положении?
— Полицейские донесения последних трёх недель писаны, как под копирку: к иностранному гражданину N пришло больше гостей, чем ушло от него. Столько-то осталось ночевать и даже квартировать.
— Ну, это как раз понятно. Заговорщики боятся арестов, потому и перебрались на жительство к союзникам… Они просто еще не знают, что репрессии никому ничем не помогут…
— Надо собрать силы в кулак…
— Именно об этом я и хотел нижайше просить вас, уважаемый Николай Степанович. Возьмите на себя столь неблагодарный труд, перешагните через ведомственные барьеры, поговорите, с кем успеете. Надо спасать сотрудников аппарата по борьбе с уголовной преступностью и городовых. По ним будет нанесен первый удар. Оперативников лучше собрать в здании полицейского архива, городовых сконцентрировать в ближайших к участках тюрьмах. Сделать это необходимо сразу, как только военные объявят, что берут на себя ответственность за поддержание порядка в городе. Ждём уполномоченных делегатов связи из сформированных гарнизонов по известному вам адресу, сможем помочь оружием, патронами, медикаментами и продовольствием, наладим взаимодействие. Главное — выдержать первый удар штурмовых групп, потом будет легче…
— Господи, какие страсти вы рассказываете. Слушаю и поверить не могу. Может, обойдётся?
— Дорогой вы мой контрразведчик, вспомните наше общение за последний месяц. Я хоть раз вам соврал?
Батюшин молча покачал головой.
— Тогда давайте поторопимся, — продолжил Распутин, — времени осталось в обрез. С полудня 25 февраля всюду одновременно начнётся разгром полицейских участков. Скрываться дома бесполезно, у нападающих есть адреса не только жандармов, но и их родни. Не успевших бежать убьют… Точный срок полицейским можете не называть, все равно не поверят, просто держите его в голове, как дедлайн…
 
— Линия смерти, — автоматически перевел Батюшин, — хорошо сказано, к месту. Господи, прости нас грешных!
— Аминь…
* * *
Распутин вышел на свежий воздух, когда смеркалось. Мимо Казанского собора неслись в саночках на Большую Конюшенную к «Медведю» весёлые компании. Великолепное заведение, как и знаменитый московский «Яр», принадлежало Алексею Акимовичу Судакову — бывшему буфетному мальчику родом из Ярославля. Столичная ночная жизнь бурлила: к полночи у «Медведя» гульба достигнет апогея и не утихнет часов до трёх.
— Товарищ полковник!..
Звонкий голос заставил погружённого в своим мысли Распутина вздрогнуть и поскользнуться на утоптанном снеге. Колесом покатилась в сугроб фуражка. Еле удержав равновесие, Григорий обернулся, инстинктивно подгибая ноги в коленях и группируясь. Хрупкая женская фигурка, стоящая в неровном желтом круге света уличного фонаря, казалась невесомой, бесплотной, неземной, и только легкий пар дыхания, поднимающийся над каракулевой шляпкой, убеждал в реальности образа.
— Аня? Как ты меня нашла? Хотя, задавать такой вопрос королеве внешней разведки неприлично.
— Скажите, товарищ полковник, а в ХХI веке дамы ждут кавалеров посреди ночи на пустой улице? — не отвечая на вопрос, вскинула голову женщина. — Вынуждена спросить, потому что у нас с тобой это входит в традицию. Не находишь?
Григорий подхватил тонкие пальчики в замшевых перчатках, бережно потянулся к ним губами. Анна смотрела на него снизу вверх вопрошающим взглядом, таким пронзительным и тревожным, что у Распутина противно заныло под ложечкой, и мурашки побежали по спине.
— Аня, что случилось?
— Не могу больше сидеть в этой студии. Все сюжеты мы уже отсняли, смонтировали, а копии делать можно и без меня.
— Что тебя беспокоит?
Анна повернулась и неторопливо, мелким шагом пошла вдоль ограды, отдаляясь от фонаря и погружаясь в сумерки, как в океан. Григорий ускорил шаг, догнал, аккуратно взял Ревельскую под руку, боясь спугнуть, потянул на себя.
— Ты сегодня спас кого-нибудь? — спросила она тихо, будто ветер позёмкой прошелестел.
— Не знаю… Может быть… Время покажет… А что?
— Сидя за монтажным столом, я убирала из киноленты бракованный кусок. Вырезала, склеила, просмотрела… Поразилась, насколько просто можно вычеркнуть образ. Был человек в кадре, чик-чик, и нет его… А фильм продолжается, как не бывало. И мне вдруг стало страшно. Пока я тут вожусь с киноплёнкой, кто-то могущественный махнет монтажными ножницами… Чик-чик, и я тебя больше не увижу… Ты ведь никогда не говорил, что будет, когда твоя миссия завершится…
— Не говорил, но думаю об этом постоянно… Не знаю… Иногда мне кажется, что ничего уже не произойдёт, всё случившееся — сон, наваждение, эксцесс мироздания, а я — игрушка в его руках, которой позабавились, забросили в старый шкаф и не вспомнят, словно нет никакой разницы, что я сделаю и как. Ведь с точки зрения здравого смысла не может быть никакого путешествия во времени, да и времени, как четвёртого измерения пространства, не существует. Вместо него — звучащая панорама, последовательность звуков и образов. Однажды возникнув, они уже не в состоянии исчезнуть… Оказавшись в начале этого века, не изменить того, что произошло со мной в ХХI, хотя будущее еще не наступило… Вот такой парадокс…
— Хочешь обратно?
— Ещё месяц назад я бы радостно закивал. Каждое утро, просыпаясь, слышал шум машин за окном, рэп, доносящийся от соседей, треньканье мобильного телефона в кармане куртки, а когда открывал глаза, понимал, что это сон, и жутко страдал… А потом встретил тебя, и ловлю себя на мысли, что не хочу туда, где нет твоих глаз, твоего смеха и обещанного вечера за семейным самоваром…
Суровое лицо Анны прояснилось. Она рассмеялась, словно сбрасывая напряжение.
— Так нечестно! Ты сам запер меня в этой треклятой студии, где я денно и нощно ваяю пропагандистские агитки.