Ящик водки
– Ну может, они думали – он такой тихий, скромный…
– Я не знаю, чего они думали. Но дело в том, что они твердо опирались на поддержку а) правоохранительной системы, которая всегда ненавидела и ненавидит нас, «строителей капитализма», б) Бориса Николаича Ельцина. Ну, в выборе между Гусем и Березой, с одной стороны, и мной – с другой, его выбор очевиден: он был на стороне Гуся и Березы. А когда у вас нету поддержки правоохранительной системы, когда президент против вас и вы идете в атаку на президента… Верх безрассудства! Это, наверное, возможно, когда действительно телекомпании приносят доход; если к ним нет никаких юридических претензий и они абсолютно ваши – тогда, может быть, такая игра имеет право на существование. Тогда власть, которую вы критикуете, должна уж совсем как-то за флажки прыгнуть, чтобы у вас эти громкоговорители отобрать. Но если у тебя компания в долгах как в шелках и должна она государственной (или полугосударственной) структуре под названием Газпром, которая в конечном итоге управляется из Кремля… И если на руководителей этой структуры – я имею в виду Газпром – тоже до хера всякого материала есть… Тогда при выборе между Кремлем и Гусинским эта структура выбирает, конечно же, Кремль. Это что касается НТВ. И следовательно, тебе эти долги предъявляют, забирают эту структуру – и весь твой галдеж заканчивается на этом. Или когда у тебя в ОРТ – это я уже к Березе перешел – нет контрольного пакета, а он у государства, то мне непонятно: на что рассчитывали эти два архаровца, когда начали на государство же нападать? Вот оставим вопрос о том, на чьей мы стороне. Потому что любой наш ответ будет неискренним. Мы сейчас просто холодно и цинично рассматриваем резоны. Какой у них был шанс?
– Может, они рассчитывали на деликатность президента. Им казалось, что он такой тихий…
– Этот тихий человек уже к тому времени почти год как вел войну в Чечне. Он ее начал. Он не побоялся снова вступить в эту воду. Поэтому к августу 2000-го, извиняюсь, шансов, что он тихий, не было. Это был тот самый август, который следовал за июлем, когда Гусь уже три дня посидел в тюрьме. Значит, по поводу решительности Путина у Гуся не было никаких иллюзий. А Береза-то на что рассчитывал?
– Что – с ума они сошли тогда, что ли?
– Не знаю.
– Кстати, это бывает даже просто с журналистами, даже с бумажными массмедиа, а с телевизионными и подавно. Что у них крыша едет. Манечка – в смысле мания величия. Или звездочка – звездная болезнь. «Я – очень великий». Я слышал такие рассказы от коллег: «Пришел к Путину и говорю ему: ты кончай там, ну чего ты делаешь? Он отвечает: хорошо, старик, ты прав, спасибо, что сказал. Он так потом и сделал, потому что типа Владик (его и так называют) – нормальный парень».
– Ну, это Трегубова чистая.
– Она это опубликовала, а другие устно хвастают. Я, жалко, с Владимиром Владимировичем не знаком лично, а то тоже б сейчас тебе чего-нибудь соврал. О моем влиянии на процессы федерального уровня.
– Да… Господи! Как же я ненавижу наши средства массовой информации! Как я их понимаю. Тема облегченной журналистской морали мне очень нравится. Когда журналисты для себя придумывают облегченную мораль, потому что общечеловеческую они выдержать не в состоянии. Говорят, это такая профессия, которая требует некоторых исключений.
– Ты же помнишь дискуссию, которую вели Венедиктов и Лесин. Лесин говорит: «Не бывает журналистской морали». И Венедиктов, ты помнишь, что ответил? Если человек лезет чужой жене в причинное место – это аморально. Лесин натурально соглашается. Он не знает, какой подвох его поджидает… Тогда Венедиктов говорит: а если это гинеколог? Тогда, типа, можно, соглашается министр. Венедиктов торжествует, он доказал, что у гинеколога бывает профессиональная мораль. Стало быть, она и у журналиста возможна.
– Нет такой заповеди, что нельзя лезть в причинное место. Но есть заповедь – не лжесвидетельствуй.
– Имеется в виду – в суде.
– Вообще. Не лжесвидетельствуй – значит, не ври. Я говорю про десять заповедей.
– Но ты про что говоришь? Про суд. А я про прессу. Если ты пишешь заметку, ты вообще не свидетель. А репортер.
– Венедиктов, как всегда, суть вопроса замылил хитрым оригинальным остроумным полемическим приемом. Это стандартная ситуация с Венедиктовым, который никогда ничего не хочет обсуждать по существу, а все время просто хочет понравиться аудитории. Это его проблема. Когда он начинает обсуждать что-то по существу, выясняется, что у него по существу ничего нету.
– Я считаю, что со стороны Венедиктова тут не замыливание, а чистое логическое рассуждение. А Лесин попался конкретно. И потом, как можно попрекать ведущего коммерческой радиостанции, что он хочет понравиться? Смешно. И вообще, ведущий – это же актер, это его работа – развлекать публику!
– «Какой великий актер умер во мне!» Да? А еще у меня была дискуссия с Познером. Причем даже более содержательная. Был некий мастер-класс, который он проводил для провинциальных журналистов и на который в качестве подопытного кролика или подсадной утки пригласили меня. Это было как бы некое умозрительное ток-шоу, а после разбор полетов. И у меня в связи с этим был диалог с Владимиром Владимировичем (Познером) следующего содержания. Он привел такой пример. Допустим, вы пришли на прием к министру обороны своей страны, говорил он какому-то вырванному из толпы провинциальному репортеру, и краем глаза случайно увидели приказ о проведении всеобщей мобилизации и начале войны против соседнего государства, допустим Китая, через три дня. Ваши действия как журналиста? Владимир Владимирович утверждал, что, как честный журналист, в рамках особой журналистской морали он обязан об этом сообщить граду и миру, дать эту информацию в открытой печати. Поскольку журналист обязан информировать общественность. И здесь наши позиции разделились. Я утверждаю, что такой специальной морали у журналиста не существует. Он в такой ситуации должен просто сесть и подумать, чем это все грозит. А грозит это следующим. Китай, узнав, что через три дня русская армия собирается напасть на Китай, нанесет превентивный ядерный удар. И перейдет в наступление, уничтожит очень много наших солдат, не говоря уж о мирных жителях. И ответственность за это будет лежать на журналисте, который выдал секретные планы своего государства. Журналист выдает, пользуясь своей специальной моралью, и, таким образом, нарушает заповедь «не убий». Он становится убийцей.
– Ты привел очень красивый пример.
– Да. Мы с Владимиром Владимировичем тогда не договорились.
– Познер, конечно, тут не прав.
– А он настаивает на том, что прав.
– Но все же есть профессиональная мораль. Везде. Мы выше уже рассмотрели пример с гинекологом.
– Гинеколог никакой заповеди не нарушил…
– Мораль ведь не исчерпывается только заповедями.
– Хорошо. Можно я скажу? Есть у евреев замечательная вещь. У них огромное количество заповедей, не помню сколько. Но для неевреев, то есть гоев, таких, как мы с тобой, заповедей существенно меньше. Вот и журналисты по этой схеме для себя выбрали облегченную мораль…
– ОК. Случай с гинекологом тебе не нравится. Берем другой случай. Помнишь, Геращенко клялся, что обмена денег не будет. Он клялся и в итоге обманул. У него не было выбора. Профессиональная мораль оказалась выше общечеловеческой.
– Это Ельцин сказал, что никакого падения рубля не будет.
– И Геращенко еще говорил.
– Я считаю это полной херней.
– Если бы Геращенко начал выдавать секретные планы по финансовой политике – что это был бы за финансист? Это все равно что репортер, который выбалтывает план нападения на Китай.
– А что это за финансовая политика, которая является тайной? Что за свинство? Вот этого я не понимаю. Финансовая политика, которая является тайной от народа, – она сама по себе аморальна. И наличие в ней тайны аморально. Потому что эти деньги, извиняюсь, не только ваши, господин Геращенко, это и наши деньги. И поэтому делать тайну из того, что будет с моими сбережениями, – аморально. Это мое имущество! И это – нарушение заповеди «не укради»!