Чингисхан. История завоевателя Мира

татарское войско, состоявшее из могучих воинов, предводителем которого был Таймас [1294], напало на людей, не имевших охраны и караула. И по странному совпадению, когда Каан поручил Чормагуну уничтожить султана и назначил для этого нескольких эмиров, он обратился а Таймасу и сказал: «Из всех этих людей именно тебе предстоит нанести султану последний удар». И так оно и случилось. Действуя с осторожностью, думая, что люди, находящиеся перед ними, также наблюдают и выжидают, монголы продвигались бесшумно, подобно ползущим муравьям. Орхан [1295] узнал об их приближении и тут же оказался у ложа султана. Султан видел свой первый сон, забыв о том, что
 
 
События могут, происходить и на рассвете.
 
Что до сна, он заменяет мне радость,
 
он слаще пробуждения, которое прогоняет покой.
 
 
Когда от него так грубо прогнали сон, он перестал сомневаться в силе Всемогущего Господа и ясно увидел и осознал, что подол намерения был крепко зажат в руке Провидения; что жеребец Мудрости беспомощно лежал у ног Судьбы; что стрелы знания от лука Возможности сломались, не поразив цели; что Бедствие стояло между ним и Безопасностью; и что он остановился у подмостков Зла. Не дожидаясь вечера, странный гость принялся пить на рассвете, и Мир и Безопасность перепоясали свои чресла, готовясь уйти. Но на этот раз гостем оказался свирепый воин, и хозяин знал, как избавиться от похмелья. Он велел принести холодной воды и вылил ее себе на голову, словно давая понять, что покончил с безрассудством, и /189/ с сердцем, пылающим подобно кузнечному горну, и с глазами, из которых беспрестанно текли слезы, как вода из треснувшего кувшина, он отправился в путь с малой свитой и великим плачем, простившись со своей любовницей Империей — нет, пожав то, что он посеял на поле своей удачи.
 
 
Если глаза ночи не сразу нас заметят, мы сочтем это благом.
 
О день юности, да будет прекрасной твоя ночь!
 
Ты и я стали свидетелями Судного дня.
 
 
И когда султан собрался отбыть с небольшим отрядом, он приказал Орхану не убирать его знамя и оказывать сопротивление, чтобы он мог выиграть немного времени. Повинуясь приказу султана, он некоторое время безуспешно сражался, и когда он показал монголам свою спину, те, приняв его за султана, бросились за ним в погоню, подобно орлам. Когда они поняли, что упустили свою главную цель (pāi az dast dāda u va pai girifta), они вернулись в лагерь, где предали мечу офицеров, солдат и вельмож государства, превратив их в пищу для мух и лакомством для волков. Феникс Тщеславие, отложивший яйцо в мыслях каждого человека, которого обуяла гордыня, высидев птенца радости, собралось снести петушиное яйцо. Все надежды этого преходящего мира обернулись прахом, и платье их жизни было разодрано зубами смерти. Если прежде они в своем благородстве были подобны Созвездию Медведицы (banāt-an-naʽsh) [1296], ныне они превратились в мертвые тела (abnā-an-naʽsh) [1297], служащие ложем для земли и булыжника.
 
 
И так вращается древнее колесо, подобное то луку, то стреле.
 
Оно то любовь и сладкое вино, то ненависть и яд — так вращается колесо Судьбы.
 
 
А что до блаженной памяти султана, не способного исполнить свои желания, —
 
 
С сердцем, разрывающимся надвое от жестокости и горя
 
этого мира, он боится, что страх до сих пор жив.
 
 
/190/ он устремил свое лицо к дороге.
 
Если таков мир, когда он хранит верность, каков же он в роли тирана? Но миром назвали место, полное ловушек, а временем — сети несчастья, также как вместилище несчастий называется сердцем, а обитель печалей — душой.
 
 
О ты, с которым мое существование неразделимо,
 
Я не ведаю, кто из нас носит в себе печали — ты или я.
 
Печаль стучится в сердце. Сердце кричит: «Войди!
 
Мы неразделимы: ты — это я, а я — это ты».
 
Не думаю, что век другой испытает то, что терпим мы от превратностей Судьбы.
 
Сейчас не время для отдыха и покоя. Это время несчастий и эпоха бедствий.
 
Весь мир охвачен злом и смятением, потому что судьба Короля мира подверглась испытанию.
 
О благородный человек, знай, что это зло и смятение — всего лишь горе старой женщины.
 
Более чем странно обвинять в том, что случилось, Время
 
И нападать на него с упреками, когда на устах его печать, хоть оно и наделено даром речи.
 
Разве оно не торопится вперед, подобно человеку, когда все вокруг опутано Смертью? [1298]
 
 
О том, как султан встретил свой конец, рассказывают по-разному [1299]. Одни говорят, что, достигнув гор Амида [1300], он расположился на ночь в некоем месте, и отряд курдов решил похитить его одежду и убили его ударом в грудь, не ведая, что они сотворили и какую добычу поймали. Это, впрочем, не удивительно: повсюду, где появляется хума, ей достается от когтей совы /191/, а лев смертельно устает от нападок бродячих псов. И, как оказалось, те курды [1301] вошли в город, облаченные в его одежды, и некоторые из его свиты узнали его платье и его оружие, и правитель Амида, когда ему изложили обстоятельства дела, велел предать курдов смерти, и выкопать могилу, и в ней похоронить убитого человека, которого считали султаном. Однако другие говорят, что его одежду забрала его свита, а сам он облачился в лохмотья и стал суфием, и скитался по разным странам и жил среди народов ислама. Но как бы то ни было, он оставил этот мир, получив от него безжалостный, жестокий удар.
Годы спустя, когда возникали промеж людей слухи о том, что султана видели в таком-то месте, особенно в Ираке, Шараф ад-Дин Али из Табриша [1302], который был везиром Ирака, некоторое время тщательно расследовал такие сообщения; и снова и снова по городам и селам распространялись радостные вести о том, что султан находится в такой-то крепости или таком-то городе.
В 633/1254-1255 году один человек поднял мятеж в Устундаре [1303] и утверждал, что он султан, и слава о нем распространилась повсюду. В правление Чин-Темура монгольские эмиры отправили людей, видевших и знавших султана, посмотреть на того человека. Он был предан смерти за свою ложь. Много безумств на земле.
Чтобы быть кратким, скажу, что все эти слухи и сообщения не имели никаких последствий. «Всякая вещь гибнет, кроме Его лика. У Него решение и к Нему вы будете возвращены!» [1304]
  
 [XXI] О ЯМИН-МЕЛИКЕ  [1305] И ИГХРАКЕ И ОБ ИХ СУДЬБЕ 
 
Когда султан Мухаммед бежал от берегов реки, Ямин-Мелик, который находился в подчинении Герату, проследовал в тот город, а потом отправился дальше, через Гармсир [1306] в Газни. Мухаммед ибн Али /193/ Хар-Пуст из Гура тогда находился в Газни с двадцатитысячным войском как представитель султана. Ямин-Мелик встал лагерем у Суры [?], на расстоянии двух или трех стадий от Газни, и послал к Хар-Пусту гонца с просьбой выделить для них пастбище, чтобы они могли остаться здесь все вместе, поскольку султан бежал, а татары вошли в Хорасан, и [им следует держаться вместе] пока не станет известно о том, что случилось с султаном. А в то время в Газни также находился Шамс аль-Мульк Шихаб ад-Дин из Сарахса, везир султана Джелал ад-Дина, и Салах ад-Дин из Нисы, который управлял крепостью и внутренним городом от имени султана, тоже был там. Хар-Пуст и его эмиры отвечали Ямин-Мелику так: «Мы гурийцы, а вы тюрки, мы не можем жить вместе. Султан каждому назначил земли и пастбища. Пусть каждый остается на своем месте и увидит, что случится». Несколько раз послы приходили от одного к другому, и гурийцы упорствовали в своем недружелюбии. Шамс ад-Дин, везир, и Салах ад-Дин сговорились напасть на Хар-Пуста и убить его. «В своем сердце, — сказали они, — Гуриды — замышляют мятеж против султана, и они не хотят впустить Ямин-Мелика, родственника султана, в Газни». А все войска в Газни были собраны в половине фарсаха от города, где был их лагерь. Шамс ад-Дина и комендант Салах ад-Дин, договорившись таким образом покончить с Хар-Пустом, заманили его в сад. Внезапно Салах ад-Дин из Нисы ударил Хар-Пуста ножом и убил его. Убив его, Шамс ад-Дин и Салах ад-Дин бросились в город, прежде чем его войско узнало о постигшей его участи, и захватили крепость. Тогда гурийцы рассеялись, и через два или три дня Ямин-Мелик /194/ вошел в Газни и стал его правителем.