Лион Измайлов

Милиционер во Дворце бракосочетаний на улице Грибоедова спросил, глядя в пригласительный билет:
— А где жена?
Прут ответил:
— Она не приедет.
— Да вы что, это же свадьба века!
— Слушай, занимайся своим делом и не задавай вопросов, которые тебя не касаются! — огрызнулся Прут.
— Проходите, — сказал милиционер. Множество корреспондентов толпились на улице, но в зал их не пустили.
Прут, правда, рассказывая, упомянул 2000 корреспондентов, но я здесь написал «множество».
Когда-то Владлен Бахнов мне говорил: «Если хотя бы половина того, что говорит Прут, — правда, то уже хорошо».
На церемонии бракосочетания Прут попросил Сережу поторопить представителя Дворца.
Сережа отправился его искать.
А Кристина тем временем спросила Прута:
— Где Сергей?
Прут ответил:
— Ушел жениться.
— Как так?
— Разве тебе не говорили, что у нас женятся сразу на двоих?
— Как это так? — не унималась Кристина.
— Ну, ты же уедешь в Грецию, а ему надо с кем-то жить!
Но тут Сергей вернулся, и розыгрыш закончился.
Кристина называла Прута папой. Как-то звонит ему из-за границы:
— Папа, деньги нужны?
— Нет, — говорит Прут.
Она вешает трубку. Он ей перезванивает в банк, просит, чтобы она снова позвонила. Через двадцать минут звонок:
— В чем дело?
— Ты бы хоть спросила, здоров ли я.
— Голос у тебя здоровый.
— Есть же, в конце концов, какие-то другие вопросы.
— Я, между прочим, звоню за свой счет.
Рассказывая эту историю, Прут всегда добавлял:
— Богатый не тот, кто много имеет, а кто, имея много, мало тратит.
Кстати, сам Прут по советским меркам был человеком состоятельным. У него всегда в театрах шли пьесы. А до войны сценаристам платили, отчисляя долю от проката фильмов.
Интересно воспоминание Юрия Нагибина о Пруте в его дневниках: «Вчера в поликлинике Литфонда видел в коридоре сидящего восьмидесятилетнего Прута, который без очков читал в «Советском экране» статью о себе».
А дальше Нагибин не без сарказма пишет о том, что Прут в детстве учился в швейцарском интернате и теперь ездит туда на юбилеи: «Трогательная любовь наших органов к выпускникам этого интерната». Дело в том, что Прут был почетным пограничником СССР за фильм «Тринадцать» и свою шефскую работу. А пограничники тогда относились к КГБ. А Прут был и почетным чекистом, и кем только почетным он не был.
Но вернемся к друзьям его детства. Коста через много лет, будучи уже компаньоном Онассиса и одним из его директоров, когда заболела жена Прута, вызвал двоих профессоров из Америки и двоих из Швейцарии, и они в течение сорока дней пытались в Париже спасти больную. Однако спасти ее не удалось.
Прут мне рассказывал много интересного. Кое-что из этих рассказов я попробую здесь вспомнить.
Некоторое время назад в СССР приезжал писатель Стейнбек. Когда ему надоели официальные приемы, он попросил у Прута карту Москвы, чтобы найти лес. Нашел Серебряный Бор. «Бор» по словарю — большой лес. Не поехал. Нашел Марьину Рощу — маленький лес. Поехал.
Действительно, увидел небольшой парк вокруг церкви. Он погулял по парку, сел на скамейку. К нему подсел какой-то человек, вынул рубль. Стейнбек тоже вынул рубль. Подошел третий, тоже вынул рубль. Взял деньги, вернулся с бутылкой водки. Они выпили. Стейнбеку это понравилось. Он вынул рубль. Второй тоже и третий. Распили вторую бутылку. Стейнбек вынул еще рубль. Те двое развели руками. Тогда Стейнбек вынул три рубля. После того, как выпили третью бутылку, Стейнбек отключился.
Когда очнулся, первое, что он увидел, — свой ботинок, который лежал в стороне. Второй ботинок был у него на ноге.
Перед собой он увидел сапоги, а подняв голову, увидел всего милиционера. Понял, что сделал что-то нехорошее, вынул из кармана бумажку и прочел: «Я американский писатель, живу в отеле «Националь» Милиционер отдал честь и сказал:
— Продолжайте гулять, товарищ Хемингуэй.
Прут в 1916 году в Швейцарии был соседом Ленина и даже был с ним знаком. Я спросил:
— Вы разговаривали с ним?
— Нет, в те времена младшие только слушали.
 
Кто-то сказал Ленину:
— Прут хочет умереть за революцию.
Ленин ответил:
— За революцию надо жить.
В 1919 году Прут вернулся в Ростов-на-Дону. Город был занят белыми. Красные наступали. Его дед, крупный торговец зерном, сказал:
— Ты должен выбрать, с кем ты — с белыми или с красными.
Прут спросил:
— Красные — это те, которых ты эксплуатировал?
— Да, — ответил дед.
— Тогда я выбираю красных.
Дед сказал:
— Одобряю твой выбор.
Я не удержался и спросил Прута, почему же он все-таки выбрал красных.
— В то время Дон был красным от погромов.
Прут пошел в Первую Конную к Буденному.
— А что ты можешь? — спросил Семен Михайлович.
— Говорить по-английски и по-французски.
— Это нам не нужно, белые говорят по-русски.
— Могу еще на коне ездить.
— Попробуй, — и Буденный показал на своего коня.
Прут вскочил в седло — конь стал его сбрасывать, однако швейцарская школа верховой езды дала себя знать. Через минуту конь шел испанским шагом.
Буденный закричал:
— А ну слазь, коня мне испортишь!
Прут слез. Буденный спросил:
— Это что? — и показал на лежащую на земле шашку.
Впоследствии он признался Пруту:
— Загадал: если скажешь «сабля», не возьму.
— Шашка, — сказал Прут.
— Иди в строй, — велел Буденный. Позднее, уже лет через пятьдесят, Буденный позвонил Пруту, позвал к себе. Прут приехал. Буденный лежал на диване.
— Что с вами? — спросил Прут.
— В туалет шел, упал, сломал шейку бедра.
— Вот дела, — сказал Прут. — Две тысячи верст на коне отмахали и не падали.
— Так что же мне, в туалет на коне ездить? — Буденный не острил, но все вокруг, в основном генералы, засмеялись.
— Вы чего смеетесь? — буркнул Буденный. — Прут, он ведь не только еврей, он у меня эскадроном командовал.
Как-то Буденный сказал Пруту:
— На семидесятилетие к тебе я прийти не смогу, но вот Нинка (дочь Буденного. — Л. И.) тебе подарок сделает. Ты где-то выступал и сказал, что литературе тебя учил Горький, а военному делу — Буденный.
В день юбилея Нина вынесла на сцену фотографию — Буденный и Горький у Мавзолея.
Друг Прута Коста был женат на принцессе Кенигсбергской и, когда приехал с ней в гости к Пруту, попросил:
— Ты только не вздумай показывать ей медаль «За взятие Кенигсберга».
— Я, — объяснял Прут одной женщине, — могу посмотреть на стадо коров и сразу сказать, сколько там голов.
— Как это вы так быстро? — спросила женщина.
— Я считаю, сколько ног, и делю на четыре.
В 1945 году Прут, командовавший отделением, оказался в немецком городке. Посмотрел на название и понял, что это именно тот городок, где похоронен его отец. Он со своими солдатами, переодевшись в немецкую форму, отправился на кладбище. В городке все еще были немецкие войска. На кладбище Прут попросил смотрителя найти записи за 1901 год. По числу и месяцу нашли запись «Леонид Прут». Пошли на могилу. Она была тщательно убрана. Все цветы были на месте в соответствии с договором.
Смотритель сказал:
— Вам надо будет в две тысячи первом году приехать и заплатить за дальнейшее.
Прут пообещал приехать.
Дед Прута был полный Георгиевский кавалер. Всем тыкал, но себя позволял называть только на «вы».
Когда в Ростов приезжал царь Николай II, дед преподнес ему золотой портсигар и со словами: «Это тебе от нас», — указал на себя.
Прут рассказывал:
— Когда пришли брать жену Ворошилова, он сказал ей: «Встань спиной к моей груди», — вынул два «парабеллума» и крикнул: «Кто шаг сделает, уложу на месте!»
Отстоял.
— Это был мой комиссар, — сказал Прут.
Речь Прута на юбилее Леонида Утесова:
— Утесов с детства завидовал мне, тетя водила меня к Столярскому и учила музыке. Леня пришел к моей тете и сказал: