Лион Измайлов

— Твой друг Хайт — человек с большим чувством собственного достоинства.
Когда я стал сближаться с Хайтом, Феликс, мудрый мой наставник, предупредил:
— Ты там особенно душу-то не раскрывай. А то он вообще никого, кроме себя, не любит.
И, как всегда, оказался прав.
Был день рождения Хайта в «Арагви». Мне очень хотелось понравиться, и я делал, что мог. Веселил гостей и даже притащил за свой счет оркестр, который наяривал нам грузинские песни.
Там за столом произошел спор с Игорем Квашой. Кваша — спорщик от рождения. Причем спорит яростно и грубо. Зашел у нас разговор о Райкине, и мы с Хайтом, молодые нахалы, стали говорить, что Райкин — это разрешенная сатира, что Райкин — это вчерашний день. Кваша спорил с нами, а потом сказал замечательную фразу:
— Послушать вас, так вообще никого, кроме вас, нет.
Мы поглядели с Хайтом друг на друга и поняли, что Кваша прав. Спор закончился.
Хайт был по-житейски очень мудр. Какие-то его фразы врезались мне в память на всю жизнь. Он говорил:
— Хочешь узнать, как к тебе относится муж, послушай его жену. Муж скрывает свои истинные мысли и чувства, а жена их выдает.
Хайт очень здорово играл в преферанс. Я рассказал об этом своему соавтору Наринскому. Тот играл в преф плохо, но думал, что играет хорошо. И ему не терпелось сразиться с Хайтом.
На даче в Абрамцеве эта возможность ему представилась. Он меня попросил:
— Ну, предложи Аркадию сыграть с нами.
Я предложил. Аркадий посмотрел мне в глаза, понял ситуацию, а дальше в течение 15 минут просто разделал нас обоих. Причем он раздавал карты, а дальше не играл, просто показывал, какие есть варианты, и сразу записывал результат. Наринский был потрясен. Больше он никогда не просил Хайта играть с ним в преферанс.
На дне рождения у Хазанова Хайт сказал тост:
— Гена, ты всегда подражал мне. Я был старше, когда ты только становился артистом, я уже выступал, и ты стал артистом. Я купил квартиру, и ты тоже сделал все, чтобы купить квартиру. Мне было тридцать лет, и ты решил, что обязательно станешь тридцатилетним. Вот твоя мечта и сбылась. Тебе тридцать лет.
В начале 80-х Евгений Петросян решил выпустить сольную программу. Подрядились писать Хайт с Левенбуком. Но поскольку у Хайта было много работы и времени на всю программу не хватало, то решили привлечь Григория Минникова и нас с Наринским. Мы с Валерой написали один монолог и один куплетный номер для артиста Войнаровского. Там в этом номере были три народные песни. Я сам все три попробовал на сцене, и у меня они шли хорошо. А у Войнаровского одна не очень шла. Я переделывать не хотел. Как это может быть — у меня идет, а у артиста нет. Но пару куплетов без нашего на то разрешения Хайт с Левенбуком все-таки переделали, как им казалось, лучше.
И, видно, пока переделывали, сидели, как обычно, поливали коллег и настроились против нас. Вроде как мы не шибко заботимся о своей работе. Но дело-то было, как я понимаю, в другом. Они поняли, что могли сделать все сами и сами получили бы за это деньги, а тут приходилось делиться Но все заново переделывать не хотелось. Тем более уже отрепетировали.
И вот выпущена программа, и в один прекрасный день звонит мне Петросян и говорит:
— Мы тут сделали хронометраж номеров. У вас с Валерой одна миниатюра — 1 минута 43 секунды, один монолог — 2 минуты 34 секунды и куплеты — 1 минута 46 секунд. Следовательно, вам причитается соответственно.
Я цифры сейчас ставлю от фонаря, но смысл остается тот же. Такого еще никогда не было. Я думал, мы, авторы, встретимся, все поделим между собой, договоримся, тем более что ясно было: они основные, а мы вспомогательные. Я спросил Петросяна:
— А Хайт знает про эти секунды?
— Конечно, — ответил Петросян.
Я позвонил Хайту.
— Аркадий, я сейчас говорил с Петросяном, и он сказал: такая миниатюра — столько-то секунд, такая — столько-то…
Хайт спросил:
— А что тебя не устраивает?
Я сказал:
— Если тебя, человека, с которого я брал пример, такой посекундный дележ устраивает, то нам с тобой больше говорить не о чем, — и положил трубку.
 
Петросян засуетился. Ведь я мог не подписать бумаги в ВААП, и пришлось бы все переделывать. Но я бумаги подписал и перестал общаться и с Хайтом, и с Левенбуком.
На Левенбука я обиделся тоже. Уж он-то, мой соавтор и учитель, должен был такого позорного дележа не допускать. Петросян меня в данной ситуации не волновал, хотя он потом говорил: «Зачем я полез в это дело? Пусть бы авторы сами делили свои авторские». Кстати, действительно не надо было ему лезть.
Я переживал всю эту ситуацию очень болезненно. Тем более что она наложилась на мои семейные обстоятельства. Мама умирала, я и так был в очень нервном состоянии. А тут еще и Хайт добавил Человек, которого я так любил, вдруг так со мной обошелся. Через некоторое время позвонил мне Петросян:
— Может, вам встретиться, поговорить?
Видно, Хайт его направил. Но я уже пошел вразнос и заявил:
— Ни видеть его не хочу, ни говорить.
Если бы он сам позвонил, объяснился, я бы, конечно, с ним поговорил, но он при своем самолюбии сделать этого не захотел.
И так вот несколько лет мы с ним не разговаривали.
Я написал Феликсу в Израиль письмо, где всю эту ситуацию изложил, на что Феликс ответил мне: «Ты же знаешь, на финишной прямой все решают секунды». Однако прямая была не финишная.
В тот период, когда мы не общались, Хайт, поругавшись с Хазановым, написал с Данелией сценарий фильма «Паспорт», за что и получил премию «Ника». Совсем перестал писать на эстраду. Написал пьесу для театра Образцова. Как говорил Владин, написал про себя. Там какой-то творческий человек решает работать не ради искусства, а ради денег и теряет талант. Спектакль шел довольно долго, но славы Хайту не принес.
В тот же период они с Левенбуком начали писать программу Петросяну, но тут их соперником оказался Задорнов, и его монологи получались лучше. Хайт, который уже занялся кино, стал пробуксовывать. Эстрада не любит, когда ей изменяют. К тому же на роль режиссера спектакля Петросяна претендовали Левенбук и Задорнов, и Петросян выбрал Задорнова. И тот, естественно, взял большую часть своих миниатюр. Хайту пришлось потесниться. Все вернулось на круги своя. НЛО, как говорили мы с Хазановым про Задорнова, сильно задвинул Хайта и Левенбука, и теперь секунды считались уже в его пользу.
Хайт совсем разошелся с Хазановым. Хазанов говорил мне:
— Он не может мне дать ничего нового. Я его перерос.
Думаю, это было не совсем так. Просто Хайт, как я уже говорил, занялся кино. Он рассчитывал там обосноваться, но в кино он как сценарист не был на таком уровне, как на эстраде. Там сильнее его были многие, а в эстраде никто. Но, видно, Хайту надоело быть зависимым от Хазанова и других артистов.
Интересно, что Хайт обычно ни с кем не доводил отношения до открытого разрыва. Вот только со мной так получилось. Обычно он оставлял отношения в подвешенном состоянии, чтобы всегда можно было их восстановить.
Он жутко обижался на Горина уже в 90-х годах, что тот, ведя передачу «Белый попутай», никогда его в эту передачу не приглашал. Понятно было, что Хайт рассказывал анекдоты лучше Горина, зачем же было Горину звать такого соперника. Хайт мне жаловался, даже бесился из-за этого, но самому Грише ни слова не говорил.
И вот 93-й год. В Москву приехал Феликс Камов с женой Тамарой. И Лариска Рубальская решила всех нас собрать и предложила поехать на вернисаж в Измайлово. Удивить хотела Феликса. Мы все поехали. И Хайт тоже. А я с ним даже не здоровался. И вот мы ходим вместе, где-то даже остаемся вдвоем, а я демонстративно от него отворачиваюсь. Вижу, что он хочет заговорить со мной, но все равно отворачиваюсь. Вскоре бродить среди этих вторичных товаров Феликсу надоело, и мы поехали домой к Лариске. Сели все за один стол, выпиваем, закусываем.
Перед обедом Феликс мне тихо так говорит:
— Ну, неудобно, что ты с ним даже словом не перемолвился.