Три правила ангела (СИ)

Даже сапоги не сняла. Хотя, говорят, в Европах и Америках разуваться в гостях не принято, но ведь у них там зимой дорожки песком с солью не посыпают. Опять же, например, в Японии даже перед входом в туалет тапки переобувают, почему бы с них пример не брать?
– Чаю нальёшь? – спросила Степашка.
– Нету, – развела руками Ленка, вставая у подоконника.
– Да и чёрт с тобой, – певица провела беленькой кожаной перчаткой по табуретке, внимательно изучила, что на ладони после проверки осталось, то есть ничего, и решилась-таки сесть. – Мне с тобой тоже общаться радости мало. Давай чётко и ясно, сколько тебе для счастья надо?
– Чего сколько мне надо? – осторожно уточнила Старообрядцева, наматывая кухонное полотенце на кулак.
– Пять штук хватит?
Ленка подумала и размотала полотенце.
– Пять штук чего? – спросила ещё осторожнее.
– Тугриков, – фыркнула Степашка, – китайских.
– Вообще-то тугрики в Монголии.
– Не придуривайся, – опять поморщилась красотка. Кстати, мины у неё выходили странными, губы то кривились, а вот лоб с бровями не двигались совершенно, зато щёки натягивались, будто резиновые. – Я тебе даю пять штук евро, а ты мне ключи от квартиры старухи. Не насовсем, не бойся, через час обратно их получишь.
– Старух много, – протянула Ленка, снова наматывая полотенце, и исподтишка рассматривая Степашку.
Ну точно, певичка явно успела уже справить своё шестнадцатилетние, причём как минимум дважды. Впрочем, у каждой женщины свои секреты.
– И у тебя от каждой ключи? Кончай придуриваться, – Степашка хлопнула ладонью по столу. – Хочешь заработать, гони ключи от Элизиной квартиры.
– Не хочу, – ещё подумав, призналась Старообрядцева. – В смысле, заработать не хочу.
– Ты издеваешься, что ли? – почти прошипела красотка.
Ленка опять немножко подумала и кивнула, а певица аж задохнулась, совсем по-рыбьи шлёпнула пухлыми губками, вытаращила глаза, покраснела, очень некрасиво, пятнами и… сникла, так ни слова и не сказав. Видимо позабыв про убогость обстановки и больше не боясь испачкать белую шубку, оперлась локтями о кухонный стол, ткнулась лбом в сцепленные замком руки.
– Мне нужно найти эти долбанные бумаги, – выговорила глухо. – Иначе хана.
– Теперь уже не драгоценности, а бумаги? Большой человек снизил ставки? – поинтересовалась Ленка совсем не ехидно и почти без язвительности, ну, может, чуть-чуть подпустив яду.
– Да чтоб ты понимала, – огрызнулась красотка, но получилось у неё как-то так, что Старообрядцева отложила измочаленное полотенце на подоконник, села напротив, накрыла тесно сплетённые пальцы Степашки ладонью.
– Может, расскажешь всё толком? – предложила Лена негромко. – А там придумаем, как быть. Что за бумаги-то? Доверенность?
– Да какая доверенность! Я сама толком не знаю, какие-то документы… Всё из-за старухи этой, чтоб она сдохла! Слушай, у тебя водка есть?
– Водки нет, а чаю сейчас сделаю. Ещё рогалики остались, с малиновым джемом. Будешь?
– Какие рогалики? – певица выпрямилась, усмехаясь совсем невесело. – Да мне стоит только посмотреть на булку, как жопа расти начинает. Исключительно здоровое питание, сбалансированные белки с углеводами, долой глютен.
– Кстати, а что такое этот глютен? – спросила Ленка, ставя чайник на огонь. – Вот всегда интересно было, да спросить забывала.
– Да фигня из зёрен, – как-то очень обыкновенно, совсем по-человечески отмахнулась Степашка. – Короче, что из муки сделано, того в рот брать нельзя.
– Даже хлеба, ну хоть чёрного? – изумилась Старообрядцева. – Как же без него-то? Не наешься же.
– По тебе-то сразу видно, не голодаешь, – опять скривилась Степашка.
– Каждому своё, – пожала плечами Лена, накрывая заварочный чайник собственноручно пошитым колпаком в весёлых горохаха и бантиках. Певица пробормотала что-то смахивающее на: «Какая пошлость!» – и отвернулась, видимо, сил у неё не было на такую красоту смотреть. – Так что там с бумагами, Оль?
– Я Лёля! – зло процедила красавица. – Лёля! Сложно запомнить?
– Да хоть Маня, – покладисто согласилась Ленка. – Никаких ключей я тебе не дам, конечно. Кстати, квартира Элизы Анатольевны теперь на сигнализации, Гамлет Натанович озаботился. И код, понятно, не скажу, а его знаю только я, он каждый раз меняется. Так что ты мне просто расскажи, что и как, а там чего-нибудь придумаем.
 
– Чего ты придумать можешь, корова?
Это Старообрядцева комментировать не стала, просто разлила чай по чашкам, достала подогретые рогалики, вазочку с маминым вареньем, сливочное масло, хоть и не деревенское, но тоже хорошее, и снова уселась на табуретку, проникновенно глядя на певицу.
– И чего ты на меня вылупилась? – рявкнула красотка.
– Жду.
– Чего ты ждёшь?
– Когда ты о своих проблемах расскажешь.
– Да что ты о моих проблемах можешь знать? – взвизгнула Степашка и оттолкнула от себя чашку.
Только что заботливо заваренный Ленкой чай, выплеснулся через край щедрой волной, залив стол. Вот только полы в старой дядюшкиной квартире были тоже старыми, а оттого неровными. Под ножки мебели даже приходилось туго свёрнутые газетки подкладывать, чтобы не шаталась, правда, помогало это мало. Поэтому горяченная лужа разлилась ручейками, да и потекла на Степашкины коленки, обтянутые тонкими чулочками. Красавица взвыла, вскочила, снеся табуретку, и разревелась белугой.
***
Оказалось, успокаивать истерящих певиц – дело посложнее, чем животину из болота вытаскивать. Конечно, с бегемотами Ленке раньше дела иметь не приходилось, а вот Тетьмашину корову Аиду из трясины, оставшейся после разлива Мухлоньки, тянули всем селом и если бы не Колька со своим трактором, и не вытянули бы, да и так замаялись все. А сейчас Старообрядцева с большим удовольствием променяла б рыдающую Степашку на застрявшую Аиду и даже бодливую Зорьку Красновых.
Успокаиваться красотка никак не желала, ревела, захлёбываясь, с волчьими подвываниями, стучала зубами о край подсунутого Ленкой стакана с водой, саму её, лезущую обожжённые колени хоть полотенцем промокнуть, отпихивала, и говорила, говорила. Правда, Лена мало что разбирала, певицины икота со всхлипами мешала. Ясно, что во всём виноват её дед – не Старообрядцевой, а Степашкин – потому как у него деньжищ куча, а им, то есть Лёле и её родителям, дед ни копеечки не давал, на что-то рассердившись, гад такой и эдакий и дальше чистейшим матом. И когда несчастную будущую певицу из школы за что-то вышибли – за что, осталось непонятым – «бабок» не дал, пришлось страдалице в медучилище идти, за старухами судна таскать. Дальше было снова неразборчиво.
В общем, устала Ленка и замучалась, а замучавшись, разозлилась так, что… Короче говоря, на неё снова «накатило», Старообрядцева отставила наполовину выпитый, а наполовину разлитый стакан, присела перед бьющейся Степашкой на корточки, да по-простому, по-деревенски, отвесила ей хорошего «леща».
– Сдурела? – неожиданно спокойно, а, главное, без всяких всхлипов, спросила певица. – Тебя прямо здесь урыть?
– Умоешься? – вынесла контрпредложение Лена.
Степашка утёрла нос некогда белым, а теперь разноцветным от помады, туши и бог знает чего ещё рукавом шубки, но промолчала.
– Как же ты из медучилища в певицы-то попала? – Старообрядцева уселась прямо на пол, сложив ноги по-турецки. – Я вот пробовала в актрисы, не получилось.
– Потому что ты дура, – припечатала Степашка и длинно всхлипнула. – Дед расщедрился, когда мама умерла, он же мамин отец. «Свою голову я тебе не приставлю, Олечка!» – скроив жуткую физиономию, передразнила кого-то певица. И хорошо, что певица, а не актриса, потому что получилось у неё ни на что не похоже. – «Хочешь задницей трясти, воля твоя, Олечка. Только больше не влипай никуда!» Козёл!
– А куда ты влипла?
– Да куда я только не влипала, – устало вздохнула Степашка, снова утираясь рукавом. – А теперь шаг в сторону – расстрел. Конечно, кошелёк-то у него.
– Сейчас-то зачем тебе его деньги? Ты же уже… того, – Ленка неопределённо покрутила пальцем.