Грешная женщина

— А у меня никого нету, — пожаловался Дема, понюхав стакан. — Вчера Клара обещала навестить, но обманула. Да и зачем она мне? Она же фригидная. А Наденька как, ничего? Я ведь тоже к ней приглядывался. Но у меня моральные правила, жена друга для меня…
— Молчи, пьяная скотина! Убью!
— Хочешь, чтобы я стакан целиком выпил? А не захмелею?
По-настоящему на Дему разозлиться у меня не было сил. Это было все равно что возненавидеть собственное отражение в зеркале. Этот этап самоанализа я давно миновал.
— Ты же понимаешь, что между мной и Наденькой ничего не может быть.
— Лишь бы Саша это понял. Ну, за его здоровье!
Я не успел досмотреть, как он закусывает, потому что опять позвонили в дверь. Пошел, открыл: на этот раз наконец-то Татьяна. Вид у нее был благоухающий и неприступный. Одета в вельветовые штанишки и длинную куртку с карманчиками и фестончиками. Я не люблю эти яркие прозрачные куртки, они отнимают у женщины индивидуальность.
— Ну, входи же, — пригласил я.
— Евгений Петрович, у меня счетчик работает.
— Какой счетчик?
Взглянула подозрительно.
— Кажется, вы пьяны?
— А-а, такси? Да я тебя сам отвезу. Все равно мне в этой квартире больше не жить.
— Это ваши проблемы. Давайте ключи, и я побежала.
— Куда побежала?
Все-таки шажок за шажком я втянул ее в прихожую и осторожно, стараясь к ней не прикасаться, притворил дверь.
С ее появлением что-то резко сдвинулось в моем сознании. В глазах посветлело, и квартира перестала колебаться от моего мотылькового порхания. Я почувствовал приятную усталость оттого, что не нужно больше никого ждать.
— У меня беда небольшая, — сказал я. — Не могла бы ты помочь?
— Ваши проблемы меня не касаются, — повторила Татьяна с упрямством школьника, который доказывает учителю, что этот урок они не проходили.
— Приехал пьяный друг и улегся на мою постель. Может, уже и наблевал. Человек-то он хороший, но, к сожалению, характер у него невыносимый. Он же алкоголик. А на кухне сидит женщина, которую я глубоко уважаю. Я бы не хотел, чтобы они встретились. Ты побудь с ней немного, а я пока его уложу и таксиста отпущу. Она тебе понравится. Она гадать умеет.
Завороженная моим пустопорожним нытьем, Таня головку склонила набок.
— На что ты рассчитываешь, у нас не получится.
— Господи, да на что я рассчитываю?
— Ты меня обхаживаешь, а я не люблю, когда обхаживают. Ты же все врешь.
— Что я вру?
— И голосок вот этот жалобный. Увертки всякие. Ты кого хочешь обмануть, Евгений Петрович?
— Нет, ты чего-то не понимаешь. Во мне хитрости нету. Просто не к кому обратиться за помощью. А тут ты подвернулась. Посиди с Наденькой на кухне, выпейте по рюмочке, ну что тебе, трудно? Я мигом обернусь. Сколько ты должна таксисту?
…Наденьку я представил как жену лучшего друга, а про Татьяну сказал, что это моя невеста. По первым же репликам, которыми женщины обменялись, я понял, что они легко найдут общий язык.
— Он всегда весь такой ломаный? — спросила Татьяна у Наденьки.
— Нет, — ответила Наденька, — раньше был другой. Водка его сгубила. И самомнение. Комплекс Нарцисса.
Оставя их одних, я заглянул к Деме. Вперя глаза в потолок, он что-то глухо вещал себе под нос. Видик у него был не для слабонервных. Рожа красная, белки заведены, как в припадке, губы шевелятся, а волосатые ноги с задранными штанинами заброшены на спинку кровати. Последняя доза его не сокрушила, но погрузила в прострацию, и мне, к сожалению, хорошо знакомую. Согнать его с кровати теперь, разумеется, не удастся до утра.
— Воды принести?
Его глаза вернулись на место, и взгляд стал не то чтобы осмысленным, но сфокусированным.
— Женечка! Это ты, родной? Сейчас ночь или день?
— Ночь, все спят. Спи и ты. Попозже принесу тебе водочки.
Против ожидания он послушно перевернулся на бок и пробубнил в стену, уже в полусне:
— Вот бы миллиончик раздобыть где-нибудь. С миллиончиком я бы горя не знал.
На дворе стоял тихий, летний вечер. В лицо пахнуло свежим запахом сирени и аммиака. Единственный горевший фонарь возле мусорного бака ледяным светом выхватывал из мрака монументальную фигуру дяди Коли с метлой.
 
— Поздновато нынче убираешься, — посочувствовал я ему, угостя сигаретой. Он жадно задымил из моих рук. Пояснил:
— Как курить бросил, сон пропал. Чем на постели мытариться, дай, думаю, подмету лишний раз. А у тебя, вижу, опять гулянка?
Тут я заметил в стороне мурлыкающую «Волгу» с шашечным узором. Таксисту, склонясь к опущенному стеклу, я сказал:
— Велено передать четыре тысячи. Сдачи не надо.
Он кивнул, взял деньги и газанул. Лица его я не разглядел и так и не понял: много ему отвалил или мало.
Дядя Коля топтался за спиной.
— Гостевание, говорю, у тебя? Опять завтра не подымешься?
— Почему не подымусь? Сегодня собрались приличные люди. У всех зашита «торпеда».
— И у девок тоже? — усомнился дед.
— У девок по две штуки. Не наши, французские. Действуют безотказно. Пивка примешь, и поминай как звали.
— Это хорошо, — одобрил дед. — Сам-то не пробовал зашиваться?
— Мне не к чему. Я норму знаю.
Пока разговаривали да пока я расплачивался с таксистом, показалось, влажно-теплая ночь надвинулась ближе к дому. Тишина и звезды сошлись вдруг чудно, как в лесу. Не хотелось покидать нежные, обморочные объятия природы. Но приличных гостей оставлять надолго без присмотра было небезопасно. Дядя Коля потянулся было за мной в подъезд, но я его остановил, обещал попозже вынести согреться.
— Так бы оно, конечно… на ночь не грех по маленькой, — глубокомысленно заметил дед.
На кухне я застал картину кисти передвижников. Обе дамы, чуть не обнявшись, с рюмками в руках и с наивно-любознательными лицами слушали трезвого и мужественного Дему, который читал им суровые увещевания, облокотясь на холодильник и сопровождая особенно эффектные фразы красноречивыми жестами. Голос у него был замогильный.
— …живут неправильно. Пьянство, разврат, цинизм, запутанные, патологические отношения между мужчиной и женщиной — вот ярчайшие приметы времени. Кто сохраняет элементарную порядочность, представляется окружающим выродком. Общество отторгает такого человека…
Да вот вам, пожалуйста, типичный представитель необуржуазии, — возопил он, указуя на меня гневным перстом. — Нечистоплотен в связях, пьяница, дебошир, тайный коммуняка и при этом выдает себя за народного радетеля. К сожалению, и я отчасти такой же. Мы все утратили уважение к женщине как к матери, к сестре, мы видим в ней только примитивную партнершу по сексу, и самое ужасное, она ничего не имеет против.
— Что с ним? — спросил я у Наденьки. — Скипидару выпил?
Наденька пожала плечами. Зато Татьяна смотрела на моего мистически протрезвевшего друга с восхищением.
— Он все правильно говорит. Только капельку горячится.
О себе — да, — согласился я. — Но лично я, например, в каждой женщине вижу в первую очередь мать и сестру, а уж потом возлюбленную. Слово «секс» мне вообще отвратительно.
Передохнувший Дема загремел оглушительно, как включенный на полную мощность репродуктор:
— Девочки, не верьте ни одному его слову. Это оборотень! Он кует бабки из человеческой доверчивости. Тебе скажу прямо, Евгений: после сегодняшнего случая я уже никогда не пойду с тобой в разведку.
Я хлебнул водочки и скромно занюхал хлебной корочкой.
— А что сегодня случилось? — спросила Наденька.
— Он знает, — многозначительно изрек Дема и покачнулся, сдвинув с места холодильник. Только сейчас я заметил, что он напялил мои джинсы и повязал галстук прямо на майку. Это мне не понравилось. Он был раза в три крупнее меня.
— Порвешь штаны, заплатишь, — сказал я.
Обе женщины поглядели на меня с осуждением, а сам Дема наконец присел к столу, оторвавшись от холодильника. Я пошел в коридор ответить на телефонный звонок. Пока шел, был счастлив. То есть поймал себя на мысли, что сто лет не был так счастлив, как в этот душный вечер, который складывался из хрупких, давно забытых переживаний. Так бывает только в молодости, когда присутствие желанной женщины придает таинственное значение любому слову и жесту.