Грешная женщина

Отец побагровел и задыхался. Мы с матерью подхватили его с двух сторон и повели в спальню. Почти волокли по полу, онемевшего, с булькающим горлом, с выпученными глазами. По пути он все же изловчился ткнуть меня локтем под ребра. Я был рад, что он оказался на это способен.
Вскоре, хлебнув из материнских рук микстуры, он погрузился в тяжелое забытье. Постепенно багровая синева отступила от щек.
Мы с мамой вернулись на кухню. За эти несколько тяжких минут сквозь ее увлажнившиеся глаза, как через волшебный кристаллик, проступило новое, старческое лицо, чуть осоловевшее, с желтизной и дряблыми проталинами.
— Видишь, каково мне с ним? Женя, я так устала! Мочи нет. И так жалко его. С кем он воюет, скажи? С природой?
— Он настоящий мужчина. Ему все равно, с кем бороться.
— Что же мне делать?
— Крепись, терпи. Наверное, уже недолго. Скоро мы останемся вдвоем и будем по-прежнему любить его, как любили всегда. Может быть, даже больше.
Я думал, она заплачет, но она не заплакала. Более того, встрепенулась, взбодрилась, словно услышала добрую весть.
— Ты-то как, Женя? Как у тебя?
— Все в порядке.
— Жениться не надумал?
— Да ты что? У меня еще первая женитьба как кость в горле.
Пожаловался ей на Елочку, намылившуюся в Крым, и мы в полном согласии погоревали над судьбой несчастного поколения детей с помраченным рассудком. Мать возмутилась:
— Говоришь о ней, будто она тебе чужая!
— Она мне своя, это я ей чужой.
Спохватившись, отдал матери заранее приготовленную двадцатипятитысячную пачку банкнот.
— Чуть не забыл…
— У тебя-то есть деньги?
— У меня их куры не клюют. Трать, не экономь.
Тут сквозь стены пробился слабый, как писк, голос отца: «Женя, Женя, поди сюда!»
Он лежал, откинувшись на подушки, белесый, словно весь покрытый инеем. Светился примирительной улыбкой.
— Что-то нервы последнее время ни к черту. Ты уж не обижайся, сынок, если чего сказал не так. Это не со зла.
— Не за что извиняться. Ты во всем прав.
— Да, но срываюсь, срываюсь, кричу! Так не годится. И ничего не могу поделать. Довели, мерзавцы.
— Конечно, довели. И не тебя одного.
Что-то в нем вспорхнуло, подвигая к новой вспышке, но он продолжал в том же покаянном духе, а это было хуже, чем если бы вспылил.
— Я тоже виноват не меньше других. Разве не понимал, к чему дело идет. Всегда понимал. И при Сталине, и при Хруще. И всегда был в стороне. Думал: работай честно, живи честно, вот твой вклад. Оказывается, этого мало. Это как раз и есть пораженчество. Это им и нужно.
Выговорившись, отец снова задремал, свеся голову набок. Сон накатывал на него внезапно, как на пьяного.
Из коридора, где стоял телефон, я позвонил Татьяне. Был уже шестой час. Целый день, крутясь по Москве, я с нетерпением ждал минуты, когда услышу ее голос.
— Таня, ну как? Все в порядке? Давно пришла?
В следующее мгновение я узнал об ее характере больше, чем за все предыдущие сутки.
— А это кто? — спросила она. Если бы она поинтересовалась, есть ли жизнь на Марсе, я не был бы так поражен. Птички и солнышко были миражом. На самом деле к могиле подошел косорылый мужик, надавил пальцем на мозжечок (на мой) и с укоризной заметил: «Чего выглядываешь, браток? Сиди, не рыпайся!»
Я все-таки рыпнулся.
— Подъезжай ко мне часикам к восьми, — сказал я. — Что-то интересное покажу.
— Член свой, что ли?
Шутка ей удалась. Я сдавленно хихикнул, будто палец прищемил.
— С этим ясно, — сказал я, — а как остальные наши дела?
— С этого надо было начинать, Евгений Петрович. И позвонить надо было на работу. Я вас искала.
Ах вот оно что!
— Да я же только проснулся.
— Мы подобрали покупателя. Завтра он хочет посмотреть. Но хорошо бы вам присутствовать. Или передайте ключи.
— А что за покупатель? Вдруг он мне не понравится.
— Понравится.
— Откуда такая уверенность?
— Солидная семейная пара. Он бизнесмен, работал в Австрии. С ценой согласны.
— У меня есть еще условие.
— Какое?
Я понизил голос почти до шепота, хотя вряд ли меня мог услышать спящий отец. Мать на кухне гремела посудой.
 
— Хочу на какой-то срок, ну, скажем, года на три, оставить за собой одну комнату. Чисто условно. Это связано с родителями.
Татьяна молчала, думала. Потом сказала:
— Наверное, об этом вам лучше поговорить с покупателями.
Тщетно пытался я уловить в ее тоне хоть каплю тепла, хоть какой-то намек на вчерашнее. Усталость деловой женщины, изо всех сил пытающейся быть любезной с занудным клиентом, — и более ничего.
— Хорошо, приезжай за ключами, — распорядился я тоном вчерашнего Вадюли. Терять-то мне было нечего. Настроение круто переменилось. Я злился на себя за пустые грезы, подобающие разве что прыщавому подростку. Татьяна чутко уловила перемену.
— А вы не собираетесь в Центр? — вкрадчиво спросила она.
— Не собираюсь.
— Мы могли бы где-нибудь пересечься. Все-таки далеко до вас добираться.
— Я болен. Сильная простуда и правая нога отнялась. Возьми такси. Ничего с тобой не случится. Вон как резво вчера полетела среди ночи.
Помолчав, она задумчиво произнесла:
— Если вы на что-то рассчитываете, Евгений Петрович, то напрасно.
— Я рассчитываю пораньше лечь спать. Только дождусь врача и лягу. Поспеши, пожалуйста.
— Диктуйте адрес…
Окончив разговор, я перезвонил в контору. Толяныч снял трубку:
— Слушаю.
— Это Ерин беспокоит. У нас есть сведения, что в вашей конторе скрывается недобитый красно-коричневый инвалид.
— Давай, давай, шутничок, трави дальше.
— На завтра есть заказы?
Было три вызова для меня. Неплохо. Я пообещал заехать к девяти.
— Коммуняку заприте в чулане. Пока не трогайте. Сами нарубим из него котлеток. Пустим в продажу через ларьки. Народ-то голодает.
— Главное, чтобы ты не голодал, — добродушно заметил Толяныч.
Через двадцать минут я уже выруливал на Садовое кольцо. Когда проезжал неподалеку от Таниного дома, сердце опять встрепенулось, как безрассудный воробушек. Она сказала: ни на что не рассчитывай. Жаль, что я не насильник. У меня в коридоре очень удобный коврик. Туда бы ее и опрокинуть. Ей бы, наверное, понравилось. Сейчас насильники в почете. Разумеется, настоящий мужчина не должен вымаливать у дамы согласия на половой акт. Он берет ее приступом, изящным кувырком, а уж после осведомляется, как она к нему относится.
Возле родного дома меня поджидала Наденька Селиверстова. Сидела в тени на скамеечке, читала книжку. В откинутой на спинку руке, в изящных пальцах сигарета. Сначала я решил, что это галлюцинация, и чтобы развеять сомнения, сел рядом и ущипнул Наденьку за пухлый бочок. Нет, это была действительно Сашина жена.
— Давно здесь обосновалась? — спросил я.
— Около часа жду.
— А если бы я вообще не приехал?
— Я была у подруги, в Измайлове, ты же ее знаешь, Катька Хлебникова.
— А-а, помню… Худая как глиста. Живет с овчаркой.
Наденька протянула зажигалку. Прикуривая, я робко заглянул в ее глаза, но ничего там не разглядел. Знакомое медовое свечение, не выражающее ни чувств, ни мыслей.
— Что, Женечка, тяжко с похмелья? И шутки у тебя похмельные, примитивные. А какой ты был остроумный лет двадцать назад.
— Я и сейчас остроумный. Хочешь, новый анекдот расскажу. Про Клинтона. Они едут с Хилари мимо бензоколонки, а там ковбой стоит, заправщик. Ну, он Хилари рукой помахал: «Хелло, детка!» Клинтон надулся, спрашивает: «Это кто?» Хилари говорит: «Да это мой бывший жених». Клинтон и съязвил: «Вот, дескать, вышла бы за него и торговала бы сейчас бензином». А Хилари ему ласково отвечает: «Нет, дорогой, это ты торговал бы бензином, а он ехал бы со мной в «мерседесе». Разве не смешно?
— Перестань, а то зареву. Я ведь к тебе за помощью.
Она была колдуньей, и если ей понадобилась помощь, то, скорее всего, речь шла об испытании какого-нибудь нового образца метлы.