Свидетель Мертвых

– Что это? – спросил Аджанхарад.
– Мы не знаем, – ответил я, бережно разворачивая бумагу. Но осторожность оказалась излишней: чернила расплылись и превратились в серовато-лиловое пятно, слов было не разобрать. – Ничего полезного.
Я дотронулся до лба покойной – холодная, жалкая, беззащитная плоть – дом, обреченный на снос, но пока что не снесенный. Обитательница еще не покинула его. Не совсем.
– Вы сможете? – спросил Аджанхарад.
– Да, – ответил я.
Молитва о сострадании к умершим была мне слишком хорошо знакома. Женщина забыла свое имя, забыла, кто желал ей смерти и почему. Но момент гибели она помнила. Она была еще жива, когда ее тело ударилось о поверхность воды. У нее перехватило дыхание. Незнакомка помнила, как упала с пристани – точнее, ее с силой толкнули вниз. Она помнила черную ледяную воду, кирпичную набережную, помнила, как в панике хватала ртом воздух.
Она не умела плавать. Несмотря на близость реки, каналов, озера, немногие жители Амало обладали этим навыком.
Я чувствовал, как бархатное платье тянуло ее ко дну. Бархат быстро пропитывался водой, становясь все тяжелее. Она пыталась звать на помощь, но в рот попала отвратительная тухлая вода. Женщина не успела даже понять, что умирает: внезапно она почувствовала страшную боль в затылке, и все было кончено.
Оказалось, что она все-таки не утонула.
Я убрал руку и, отступив назад на пару шагов, разорвал связь с умершей. Связь исчезала не сразу, требовалось несколько мгновений; лишь после этого я мог снова прикасаться к ней, не опасаясь, что меня затянет в ее воспоминания о смерти.
– Есть что-нибудь? – без особой надежды спросил Аджанхарад.
– Имя не удалось узнать, – сказал я, поскольку ему прежде всего нужно было имя. – Но это точно убийство. Не самоубийство и не несчастный случай.
– Бедная женщина, – произнес лейтенант, благословляя умершую ритуальным жестом.
– Она была еще жива, когда упала в воду, – продолжал я. – Но умерла не от утопления. Взгляните. – Я осторожно ощупал затылок трупа и повернул голову, чтобы Аджанхарад смог увидеть глубокую рану.
Лейтенант содрогнулся – ему почти удалось это скрыть, но прижатые к голове уши его выдали.
– Это лучше, чем утонуть, – заметил я.
Он сухо ответил:
– Мы обязательно сообщим об этом ее родным. Если у нее остались родные. Поскольку нам ничего не известно о ее семье, а времени крайне мало, мы обращаемся к вам от ее имени. Будете ли вы ее Свидетелем?
– Да. – Я прокрутил в голове чужие воспоминания. – Мы считаем, что можем указать место, где ее столкнули в канал.
Аджанхарад кивнул.
– Мы постараемся сохранить тело как можно дольше.
Но даже в холодном склепе Братства тело не могло храниться бесконечно.
Как я и думал, в ту ночь мне снилась смерть в воде. Иногда я тонул сам; это было жутко, но другие сны оказывались еще ужаснее. Я беспомощно стоял на кирпичной набережной и смотрел, как Эвру бьется в черной ледяной воде; зная, что он сейчас утонет; зная, что не смогу ему помочь. Я проснулся до рассвета, но испытал не досаду, а облегчение.
Я поднялся с постели в темноте, оделся на ощупь. Лишь войдя в крошечное миченмейре, святилище, которое я устроил в своей кладовке, я зажег свечи – семь свечей, одну за другой, – совершая безмолвный обряд, который знал с детства.
Мои бабушка и дед из семьи Велверада были последователями особого религиозного учения; меня посвятили в его таинства в тринадцать лет, незадолго до начала служения Улису. Мы считали, что Улис – ненастоящее имя бога смерти, снов, зеркал и луны. Его истинное имя произносили вслух только во время посвящения ребенка. Мы поклонялись ему молча, в свете семи свечей. И сейчас, следуя безмолвному ритуалу, я опустился на колени перед алтарем, который сделал из старого туалетного столика. Столик был задрапирован черным сюртуком, изношенным настолько, что его невозможно было носить. На столе лежала единственная драгоценность, которой я владел, – прядь длинных шелковистых волос Эвру, ослепительно белая, как лунный камень. Я бессовестно украл ее после того, как Эвру остригли перед казнью. Я не имел права на этот локон, но не расстался бы с ним даже по приказу императора.
 
Я звал его Эврин – так называют белых оленей размером с мастифа, которые живут на юге и иногда забредают в пшеничные поля. Он никогда их не видел, и я рассказывал ему о них, описывал их длинные стройные ноги, огромные лучистые глаза. На них не охотятся – они являются священными животными религиозной секты гоблинов, имеющей большое влияние в приграничных округах. Эти пугливые животные выходят только по ночам, но если у наблюдателя хватит терпения ждать неподвижно, олени рано или поздно приближаются, и можно рассмотреть даже крапинки на их шкурках – белые на белом. Олени пасутся, опустив головы к сочной траве и время от времени настораживаясь. Если их что-то пугает, они убегают с удивительным проворством, быстрее любой лошади. Эвру, длинноногий и застенчивый, и в самом деле был очень похож на эврина. Если бы только он решился убежать, пока у него еще оставалась такая возможность…
Я потер лицо ладонями и, мысленно повторяя Молитву Сложенных Рук, задул свечи, смиряясь – вернее, пытаясь смириться – с тем, что прошлое ушло навсегда и его нельзя изменить.
Завтракал я в чайной «Мечта рыжего пса». Повар, уроженец Бариджана, хорошо готовил традиционное блюдо, ослав; изысканный чай у них получался ужасно, зато купаж под названием «Чай Авиатора» был таким крепким, что с его помощью можно было бы накрахмалить воротничок. В то утро я как раз нуждался в крепком чае для того, чтобы прогнать туман из головы, прогнать сны и воспоминания о глазах Эвру.
После завтрака я решил сэкономить на трамвае и пошел пешком. Вышел из Квартала Авиаторов, срезал путь до Мостовой улицы и поднялся на холм, в район Верен’мало – Старого Города, где располагались высокие внушительные правительственные здания, в том числе суд. Мне предоставили тесный кабинет в Доме князя Джайкавы (чтобы не искать свободное помещение в подземном лабиринте Амаломейре). Сюда и приходили горожане, нуждавшиеся в помощи Свидетеля Мертвых. Посетителей по-прежнему было немного, поэтому я испытал некое облегчение, когда мои услуги понадобились Братству Бдительности, пусть даже и в нерабочее время. Без них я чувствовал бы себя как корабль во время штиля или выброшенный на берег кит.
Мне пришлось бы целыми днями читать от корки до корки утренние выпуски трех газет, издававшихся в Амало, и привозные бариджанские романы с вульгарными фиолетовыми обложками, которые продавались на Шелковом рынке по два зашана за штуку.
В моем кабинете уже набралась целая полка этих книг, по размеру напоминавших кирпичи и весивших почти столько же.
В утренние часы работы суда я обязан был находиться в кабинете и ждать посетителей. После этого мне разрешалось свободно перемещаться по городу и выполнять порученные мне дела. По-прежнему оставалась проблема сестры мера Урменеджа – я не мог выступать в качестве ее Свидетеля, не отыскав тела. Сегодня утром принесли письмо без подписи; отправитель явно нуждался в помощи, но я не мог ему помочь. Кроме того, поступило большее, чем обычно, количество ходатайств. Двоих просителей я перенаправил в Городское бюро регистрации смертей, третьему следовало обратиться в Амаломейре, прежде чем приходить ко мне, а четвертая просительница, очень сердитая молодая эльфийка, пришла с проблемой спорного завещания. Стороны обвиняли друг друга в мошенничестве.
– Когда скончался ваш дед? – спросил я.
– Две недели назад.
– В таком случае, даже если его дух до сих пор остается в теле, он не вспомнит того, что вам нужно.
– Вы не знали нашего деда, – мрачно проворчала женщина, на мгновение опустила взгляд, потом решительно посмотрела мне в глаза. – Все, о чем мы просим, отала, – это попытаться. Это самый пристойный способ разрешить наш семейный спор.