И опять Пожарский. Тетралогия (СИ)

Только ты, государь, отсюда из Вершилова вижу, не все подарки достал из сундука. Вели дьяку Фёдору книжицы, что Пётр Шваб новые напечатал достать. Эти не продавай. Только Государыне и батюшке твоему Патриарху по одной вручи. Печатать мы только начали. Это пробные экземпляры. Вдруг тебе не понравятся.
‑ И впрямь Петруша видит через четыреста вёрст, ‑ засмеялась Государыня, когда дьяк достал из большого сундука тонкую пачку книг.
Борисов разобрал книги и протянул по две матери и сыну. Сам же посмотрел оставшиеся две. Одна книга называлась "Молитвенник". Как и все творения Шваба, она была бесподобно оформлена, но не это было главное, на верху всех листов были узоры из лепестков цветов, и было видно, что это не рисунок, а настоящие лепестки настоящих цветов. Царь тоже заметил это и попробовал краешкам ногтя. Нет, лепесток был как бы внутри бумаги.
‑ Вот и ещё одна диковина из Вершилова. Где только таких мастеров великих Петя находит, ‑ недоумевала царица, тоже попробовав отодрать лепесток.
Вторая книга была: "Житие святого благоверного князя Александра Ярославича Невского". Иллюстрации были выполнены, как и в азбуке вручную, но манера была другая. Опять Рубенс. Каждый лист этой книги был шедевром. Её даже листать было наслаждение, не говоря уже о чтении. Иметь такую книгу было счастье. Почти час мать и сын рассматривали две новые книги.
‑ Дьяк Фёдор, вели завтра же одному из братьев Фофановых отправляться в Вершилово, учиться книги так делать, ‑ наконец вышел из созерцательного состояния Государь, ‑ Дальше читай.
Теперь уж совсем маленькая просьбица, Государь. Введи на Руси титул новый, как в Европе "барон" и титул тот присваивать дворянам за особые заслуги перед Отечеством, в бою отличился или вот книгу великую, которую века хранить будут в храмах наших, издал. И первым бароном сделай Петра Петровича Шваба. Про то, как деревенькой он распорядился я уже тебе писал. Дашь ещё деревеньку и ещё четыре или пять семей тебя будут день и ночь славить за мудрость твою.
Только опять, царь батюшка не все подарки достали. Есть там ещё маленькая шкатулочка для матери твоей.
‑ Дьяк, ‑ рыкнула старица.
Фёдор Борисов выудил из сундука маленькую шкатулочку и подал царице. Та открыла её, там лежало два золотых цилиндрика.
‑ Что это? ‑ повернулась к дьяку старица Марфа.
Дьяк посмотрел в недочитанное письмо.
Государыня Ксения Иоанновна, сними верхнюю половинку с цилиндрика, ‑ прочитал дьяк.
Царица стянула крышку.
Теперь, Государыня, поверни нижнюю выступающую часть по солнцу.
Старица повернула, и из отверстия показался красный твёрдый цилиндрик со скошенным концом.
Это помада лечебная, чтобы на ветру губы не трескались и не сохли на жаре, попробуй Ксения Иоанновна.
Такое ощущение, подумал, царь, что и вправду Петруша видит всё за четыреста вёрст.
‑ Вели зеркальце принести, ‑ обратилась царица к дьяку.
Когда полированное зеркало доставили, она осторожно коснулась кончиком помады губ и провела по ним. У помады был чудесный медовый вкус и цветочный аромат, и цилиндрик и в самом деле был довольно твёрдый. Марфа завернула помаду назад надела крышку и отложила цилиндр в сторону, взяла второй и повторила процедуру, эта помада была красно‑оранжевого цвета, и запах от неё был немного другим.
‑ Мне старухе, только от мороза да солнца и спасаться, ‑ довольная женщина улыбнулась, ‑ А вот боярышням московским и царицам в Европе за большие деньги эти помады продавать можно. Так скоро все деньги с Европы в Вершилово окажутся. Есть ли ещё что в письме.
Есть государыня матушка.
Сделал сии диковины тот же ювелир, что и ручки перьевые и чернильницу непроливайку. Прошу Государь и его в дворяне произвести. Много он ещё Руси пользы принесёт, больше чем воеводы некоторые. Все будут считать Русь державой, где делают самые лучшие вещи. Зовут ювелира Лукаш Донич. Отчества у них не приняты, так ты государь его Михайловичем назови и будь ему крестным отцом.
Всё государыня матушка. Кончилось письмо.
 
‑ Миша! Ты просьбицы все Петрушины‑то выполни и, правда, малость, а всем польза великая. Если эти немцы на Руси останутся, да художник этот, что подносы да, чашки, да книгу расписал тоже останется, да другим художникам напишет в Европу, что обласкан он Государем и уже во дворянство возведён, смотришь, и ещё великие мастера на Русь потянутся.
И, правда, Соломон новый наш Петруша.
  
Событие тринадцатое
 
20 января 1620 года царёв гонец доставил в Вершилово почту.
Вчера, как и положено, праздновали крещение Господне. Отстояли всенощную, и пошли на Волгу. Там ещё с вечера вырубили прорубь и приставили мальчишек сгонять образующуюся шугу. Пётр велел позвать всех иноземцев. В проруби установили деревянные лестницы и помост утопили, до уровня груди взрослого человека. Священник освятил воду, и княжич первый разделся до пояса и полез в прорубь. Крещение, в переводе с греческого, значит погружение. Как же тут не погрузиться. На берегу Пожарский велел растянуть несколько шатров и палаток и всё "погружённые" загонялись туда, обтирались полотенцем и переодевались в сухую одежду. Некоторые, кто постарше или больные, дополнительно растирались хлебным вином. Пётр вспомнил о водке в последний момент и записал себе в блокнотик, сразу после праздников поработать над самогонным аппаратом. Из "немцев" решился залезть в прорубь только Симон Стивен. Семидесятилетний немец вообще был живчиком. Пожарский за смелость тут же, при всех, вручил ему приз, полную головку мраморного сыра.
А вот на следующий день и прибыл царёв гонец. Пожарский прочитал письмо от Государя и удовлетворённо хмыкнул. Всё задуманное удалось. Пётр послал мальчишку предупредить всех мастеров и управляющих, чтобы назавтра с утра, как прозвонит колокол, все собрались в школе. Оказалось, что народу‑то прибавилось и в класс все не влезли. Пришлось идти в старую церковь. Там, правда, не было скамеек. Ну да Пётр Дмитриевич их надолго задерживать и не собирался.
‑ Господа, ‑ начал княжич, ‑ Вот уже больше года, как мы с вами пытаемся сделать из нашей Руси великое государство. Я не оговорился, сказав из "нашей". Думаю, что никто пока уезжать в завшивленную, больную чумой, оспой и сифилисом, вечно воюющую Европу не собирается. Мы здесь хорошо устроились. У нас лучшие в мире доктора и художники. Лучшие математики и астрономы, единственный в мире агроном. И как я уже писал в письмах, приглашая некоторых из вас приехать в Вершилово, отсюда летом после дождя видны врата в рай, ‑ Пётр усмехнулся, ‑ Вон господина Кеплера сейчас скривило немного. Он‑то знает, что это разложение спектра. Ошибается он. Это "врата".
Народ засмеялся. Задиристый астроном и правда чуть не бросился рассказывать про дифракцию и интерференцию.
‑ Я недавно отправил царю нашему Михаилу Фёдоровичу несколько наших общих поделок и сегодня получил от него грамотки. Зачитывать я все их не буду, потом каждый свою сам прочитает. Я и подьячего Балахнинского уезда Замятия Симанова позвал на наше собрание, чтобы он потом каждому его грамотку растолковал. Пока же скажу коротко по каждому, ‑ Пётр оглядел замерших в ожидании людей.
Понятно, что без него они бы ничего не смогли сделать. Но они старались. И они теперь даже без него лучшие организаторы и специалисты на Руси, да и в мире, пожалуй.
 
‑ Царь за заслуги в производстве фарфора русского награждает Онисима Петровича Зотова дворянским званием и 40 четями земли с деревенькой в Жарской волости, ‑ Пожарский протянул грамоту растерянному бывшему купцу.
‑ Так я же ничего не сделал такого, ‑ начал было Онисим, но княжич перебил его.
‑ Онисим Петрович, царю батюшке чай виднее.
‑ Спаси и сохрани его Господь, ‑ перекрестился новый дворянин.