Т. 4. Сибирь. Роман
Епифан шел в баню, прихрамывая и покачиваясь. Баба уже умчалась туда с бутылью пихтового масла и лампой в руках. Агап с братьями носился по дому и двору, готовя званый ужин. Епифан вернулся с бабой совсем уже вечером.
— Ну, мастерица Марфа жилы от костей ослобожать! Помолодел, слышь, сразу! — хвалил бабу Епифан, а братья-скопцы поддакивали, делая вид, будто они верят ему, и мирясь с тем, что женщина обосновалась на их половине и, судя по всему, уходить не собиралась.
А позже, когда крепко выпили под пельмени Агапа да, надорвав глотки, примолкли, разбредясь по углам, Поля наслушалась такого, что стыд обжигал ее всю с ног до головы. Кровать, на которой Епифан с Марфой предавались своим утехам, стояла совсем подле нее, за дверью, и как Поля ни прятала голову под подушкой, громкий крик свекра достигал ее ушей.
— Да брось ты, Марфа, прикрываться-то! Раскинься пошибче! Кого ты, ангел, стесняешься-то? Разве это мужики? Они ж нелюди! Выложенные яшаки! Ха-ха-ха! — слышался голос Епифана.
В конце концов Поля схватила полушубок, оделась и выбежала на крыльцо. Она сидела тут, пока не пригасли в доме вопли Епифана, дрожа всем телом и от холода и от омерзения.
7С рассветом вновь на заимке наступили тишина и покой. Уехали в село братья-скопцы, а вслед за ними туда же укатил и Епифан со своей потаскушкой Марфой Шерстобитовой.
Наступил еще один день, может быть, самый ужасный в жизни Поли. У нее было такое ощущение, что всю ее вывозили в каких-то мерзких и зловонных нечистотах и что-то липкое лежит на ее лице и руках. Самое лучшее при таком ощущении была бы баня. Ах, как хотелось окатиться горячей водой, даже поколотить себя веником, окутанным горячим облаком пара, по спине, по бедрам, по ногам, но стоило только вспомнить, что в той самой бане, в которую она вчера с такой готовностью притащила из проруби на озере десять коромысел воды, вечером были свекор с Марфой, ее начинало мутить до тошноты. Раза три Поля принималась умываться холодной водой из ковшика. Чуть становилось легче, да только ненадолго. Наконец она выскочила из дома на крыльцо в одном платье, с непокрытой головой. Авось охолонешься телом, поглотаешь холодного воздуха, и улетучится дурнота, которая стискивает железными пальцами горло.
Она потянулась, встала на носки и тут через бревенчатый заплот, которым была обнесена заимка, увидела, что по дороге медленно и тяжело бредет к дому какой-то человек.
Глаза у Поли были острые, сильные. Она прищурилась и вмиг поняла, что человек не походит ни на кого из скопцов, не напоминает и свекра.
«Отсижусь взаперти. Походит-походит и уйдет», — решила Поля. Она вбежала в дом, кинула дверной крючок в петлю и заторопилась к окну. Человек все так же шагал неспешно. Это был высокий мужик в черных пимах, в серой папахе, в черном полушубке, в стеганых брюках. В такт шагам он переставлял сухую осиновую палку, наполовину уже облупившуюся от коры. Через две-три минуты Поля рассмотрела его подробнее. Лицо у мужика было горбоносое, худощавое, обросшее седоватой бородкой. Над глубоко посаженными глазами выделялись густые, черные, как вороново крыло, брови. Видать, мужик шел уже долго. На усах повисли сосульки, со лба и щек струилась легкая испаринка.
«Может, какой беглый из ссыльных? Укромного места ищет… Выйду навстречу, не убьет, поди, не разбойник», — вдруг переменила свое решение Поля, и сразу ей вспомнился случай в свадебный день, когда она не выдала беглого человека на растерзание пьяной толпе. Время шло, а Поля никак не могла позабыть того молодого парня в обласке с тревожными и решительными глазами. Где он теперь? Удалось ли ему воспользоваться свободой и достигнуть цели?
Поля встретила мужика у дверей. Увидев ее, он остановился и даже чуть-чуть попятился, вроде от испуга:
— Никак, женщина? Да еще такая молодая? Это у скопцов-то?!
Мужик, конечно, шутил. Чувствовалось, что он не из робкого десятка, чтоб в самом деле перепугаться. И это как-то сразу расположило Полю к длинному, незнакомому человеку.
— Проходите, дядечка, сюда. Там никого нету. Кто вы такой будете? По какой необходимости забрели на заимку? — испытывая острое любопытство, заговорила Поля, присматриваясь к мужику и про себя отмечая: «Устал, сердешный! Дышит-то как! Нет, этот на разбойника не походит».
— А ты-то кто такая будешь? Как ты оказалась в этом осином гнезде с такими добрыми очами? — поднимаясь по ступенькам на крыльцо, спросил мужик.
— Я-то? Да уж так вот… оказалась, — не зная, что ответить, смутилась Поля. Признаваться в том, что она сноха Епифана Криворукова, ей не хотелось, а придумать что-нибудь другое она не успела.
Мужик заметил, что Поля не спешит с ответом на его вопрос, махнул рукой:
— Ну и не рассказывай! И без рассказа знаю, что попала сюда не по доброй воле. Заманили небось, как пташку, для этого пакостника Епифана Криворукова.
Вот уж этого Поля равнодушно вынести не могла, замотала головой:
— Нет, нет, дядечка! Решительно нет!
Мужик почему-то поверил Поле без колебаний.
— И хорошо, что нет. Посматривай в оба!
— Счетовод я при доме Криворуковых. Сальдо-бульдо подсчитываю.
— Найдешь какое-нибудь иное дело — утекай. Доброго мало в твоей должности. Знаю я его жульническую коммерцию! — убежденно посоветовал мужик.
В доме Поля предложила мужику кружку чаю. Тот охотно согласился, сбросил полушубок, папаху, рукавицы. Дышал все еще тяжело, покашливал, вытирал ладонью пот на залысинах.
— А куда девались эти писклявые варнаки? — кивнув головой в сторону второй половины дома, спросил мужик.
— В село вместе с моим хозяином уехали.
— Вон как! Они туда, а я оттуда. Где же я мог с ними разойтись?.. Жалко. Нужны мне позарез.
— А может, они в другое место уехали. Мне ведь не говорят, — сказала Поля, про себя подумав: «Возможно, «яму» смотреть поехали или остяков нанимать». — Вы что — знакомый им или каким-нибудь делом с ними связанный? — помолчав, спросила она.
— Бечева нужна. Дель есть, сети надо посадить, а веревку, кроме как у них, взять негде.
— Вы, значит, рыбак? — попыталась уточнить Поля.
— Рыбак поневоле. Ссыльный я, девушка. Шустов моя фамилия. Василий Демьяныч. Два года прожил в этой местности. Еще два с половиной года надо мучиться. При мне и семья. Пять человек детей — один другого меньше. Жена, конечно. Семь ртов. Каждому понемногу — и то сколько всего надо. А тут со здоровьем не везет. Как весна, меня лихорадка трясет, а зимой то кашель мучает, то ревматизм гнет.
Шустов отхлебнул чай из кружки, взглянул на Полю с недоверием, с усмешкой бросил:
— Да что говорить! Все равно не поймешь.
— Почему же это не пойму? — откровенно обиделась Поля.
— А потому, девушка, чтоб понять меня, надо побыть в моей шкуре. — Шустов, видимо, угадал, что чем-то задел Полю, произнес эти слова более мягким тоном. Поле захотелось сказать: «Я все понимаю. У меня и дедушка и папка ссыльными были». Но сдержалась, спросила о другом:
— А лечиться пробовал, Василий Демьяныч?
— Как же! Пользует меня парабельский фельдшер Горбяков Федор Терентьевич. Золотой человек! Иной раз прискачет в такую непогоду, что жуть берет. «Как, говорю, можно? Загибнете!» А он, весельчак, смеется только: «Э, говорит, все это пустяки! Кому суждено утонуть, тот в огне не сгорит!» Золотой человек! — повторил Шустов. И как-то даже привстал от волнения.
Поля с трудом удержалась, чтобы не крикнуть: «Да ведь этот золотой человек — мой папка!» Похвала Шустова так ей была приятна, такой глубокой и сильной радостью омыла ее душу, что все неприятности и терзания последних дней улетучились из памяти, будто их и не было. Видно, эта внутренняя вспышка отразилась и на лице Поли, в ее глазах. Шустов заметил это. Вдруг, в упор посмотрев на Полю, спросил:
— Приходилось знать Горбякова?
— Еще бы! Личность по всему Нарыму известная.
— Большой души человек Горбяков, — в третий раз похвалил Шустов фельдшера.