Т. 4. Сибирь. Роман

4
Поля пролежала на перине недолго. Спать уже не хотелось. Да и как-то тревожно было при мысли, что она одна на чужой заимке. Ей все казалось, что кто-то ходит по длинному крыльцу, постукивает в сенцах то крышкой ларя, то дверью дома в половине братьев. А ходить было некому. Поля собственными глазами видела, что уехали все. На первой подводе она отчетливо рассмотрела двух седоков и на второй — тоже двух. Особенно хорошо видны были фигуры мужиков на повороте дороги. На белом, ослепляющем своей белизной снегу черное выделялось по-особенному зримо. Нет, не могла она ошибиться.
Встав, Поля первым делом подшуровала печку, умылась над ведерком, зачерпнув железным ковшиком из кадушки холодную воду, поставила греть чугунок. Мешок с морожеными пельменями она нашла без труда. Отсыпав в кипящий чугунок десятка три пельменей, она вернула мешок на прежнее место и села завтракать. И снова ей казалось, что кто-то ходит по соседней половине или стучит в стену дома с улицы, а может быть, и в ворота. Она вскакивала, смотрела в окно, но на поляне было пустынно и тихо. Снег лежал недвижимо, и так же недвижимо стояли пихты и ели, окружавшие строения заимки.
После завтрака Поля надела шубу, вышла во двор. Ого, братья жили не бедно! Длинный, рубленный из сосновых бревен амбар был заперт ржавым, в целую ладонь, замком. Видать, немало хранилось в нем добра! Иначе стоило ли вбивать в прочную дверь из трех плах и в смолево-жилистый косяк железную петлю с накладной пластиной в палец толщиной? Заглянула Поля и в конюшню. Два тонконогих коня гнедой масти, уткнув морды в глубокое корыто, лениво похрустывали овсом. В ясли было натолкано душистое луговое сено — про запас. Вторая половина стайки пустовала — коров братья не держали. «А на черта они им нужны, — думала Поля. — Морока одна с коровами. Маслице небось у братьев и без того имеется: за веревки в Нарыме все, что душе захочется, можно иметь. Да и кедровники кругом — бьют масло, наверное, из ореха».
Епифанов второй конь, шедший всю дорогу на поводке, был помещен в особый отсек стайки, сделанный, видимо, когда-то, чтоб содержать жеребых кобыл. Конь узнал Полю, жалобно заржал, замахал мослокастой головой.
Полю тронуло это. Она подошла к коню, обхватила его за шею, прижалась к жесткой гриве:
— Соскучился по своим! Ишь ты, какой чувствительный… А я? Я, милый коняка, готова волком завыть от такой жизни, — громко сказала Поля, будто конь мог понять ее переживания.
Она ласково погладила коня по мягким, теплым губам, заглянула в кормушку, подняла клок сена, выпавший из яслей, засунула его за решетку. Конь притих, косил на Полю добрыми глазами, так и казалось: умей конь говорить, осыпал бы он Полю словами благодарности за то, что не пренебрегла им в минуты горькой тоски, не осудила за его потаенный порыв.
Поля вышла из двора, оглядела заснеженную поляну, переливавшуюся под холодным солнцем золотистыми полосами, и побрела по снегу к избушке, стены которой чернели на краю поляны, возле зеленого пихтача.
Избушка оказалась баней. Отменно соорудили ее братья-скопцы. В лес смотрело застекленное оконце, на крыше — труба: камень с глиной. Предбанник, сбитый из толстых плах, просторный, как сени. Вдоль стены — широкая скамейка. Поля поняла, что к чему: здесь, после того как по телесам твоим походил горячий веник, лежи в прохладе, сколь душа примет, ничем не неволь себя, прохлаждайся, как какой-нибудь персидский царь в своих покоях.
Поля раскрыла дверь в баню. В нос ударил острый запах табака. Поля вошла внутрь и еще больше удивилась. В бане тепло, как в избе. На месте каменки — печь с чугунными котлами, жестяными жбанами, нанизанными на круглую медную трубу. Вначале Поля не поняла, зачем это сделано, но, взглянув в угол, увидела пять четвертей с желтоватой жидкостью.
Поля присела, повела носом поверх незакрытых горлышек. Потемнело у нее от запаха в глазах, запершило в горле. Поля кинулась к двери, распахнула ее, выскочила в предбанник. «Самогон на табаке настаивают», — догадалась она, захлопывая с силой дверь.
 
И вспомнился ей случай: лет пять тому назад отец как-то вернулся из поездки на Тым. Сели по обычаю за стол перед самоваром, и он начал рассказывать, что видел, о чем слышал, колеся по нарымским трущобам. Вдруг, прервав свой рассказ, отец достал из сумки бутылку, крепко заткнутую деревянной пробкой, и, показав ее Федоту Федотовичу, сказал: «Угадаешь, фатер, что это такое?» Дедушка поднес бутылку к носу, весело засмеялся: «Сивуха, Федя, это: самогон с табаком. Остяков скупщики спаивают, чтоб легче околпачивать таежный люд. Одна рюмка такого зелья валит наповал. А где ты, Федя, раздобыл эту бутылку?» И отец рассказал тогда, что отнял он это зелье в стойбище у остяков, близ Усть-Тымского. Одна бутылка была уже выпита. Старой остячке пришлось серьезно помогать. Едва не отдала она богу душу. А за вторую бутылку пришлось фельдшеру не пожалеть флягу чистого спирта. Возил его Горбяков с собой для медицинских потребностей. Иначе ни в какую не забрать бы у остяков бутылку с сивухой. И уж тогда наверняка старуха протянула бы ноги навечно…
— Пакостное отродье! И себя и людей травят! И куда он, этот преподобный Епифан Корнеич, привез меня? Возьму вот сейчас наломаю пихтовых веток и подожгу эту дурманную избу, чтоб от нее и следа не осталось! — вслух негодовала Поля, быстрыми шагами удаляясь от бани.
Она вошла в свою половину дома и долго не могла успокоиться. То садилась к столу, то хваталась за дрова, набивая ими печку, то ходила из угла в угол, перепрыгивая через веревочные мотки. «Ну, ладно, хватит попусту сердце надрывать», — сказала сама себе Поля и, придвинув портфель, вытащила из него толстую книгу. Раскрыв ее, Поля увидела на заглавном листе надпись, сделанную крупными, неровными буквами: «Сия тайная книга нарымского торговца Епифана Корнеева Криворукова для записей доходов-расходов».: Слово «торговца» было перечеркнуто и над ним вписано другое слово: «купца». Поля невольно усмехнулась. Свекор не был еще купцом, но, по-видимому, это являлось его мечтой.
«Этак и я могу оказаться в купеческом звании. В самом деле: отец мужа — купец, сын — купеческий наследник, а я — купеческая сноха. Ну и ну! Чудеса в решете!» — подумала Поля и вдруг развеселилась. Представить себя купчихой Поля никак не могла, да и не хотела. «Уж пусть меня ножом режут, а заниматься торговлей да барышами я не стану», — проносилось у нее в голове.
Перевертывать следующую страницу в толстой книге Поля не спешила. Ей казалось, что она узнает сейчас какие-то такие подробности, которых лучше бы никогда не знать. Если б Епифан не поручил ей сделать некоторые подсчеты, она ни за что не раскрыла бы эту книгу. Ведь не зря же хозяин обозначил ее тайной.
Но первые же записи показались Поле смешными, и она прочитала их с улыбкой на губах:
«Дал сестре Домне 25 копеек на просвиру и свечки».
«Никишке — 80 копеек на услады девкам».
«Ему же 15 копеек. Сбор за вечерку».
Перелистав еще страницу, Поля увидела записи, которые ее сразу же заинтересовали и насторожили.
«Остяцкому шаману Фильке в Югиной на охмурение стойбища пятьдесят два целковых и натурой пять бутылок водки».
«Скопцам в оборот сто целковых».
«От скопцов 310 рублей 75 копеек».
Перелистнув еще страницу, Поля наткнулась на запись, от которой у нее защемило сердце:
«Купил на устье Наушки на стану у артели Мокея Бугорского чистого ореха 900 пудов по 1 рублю 25 копеек за пуд.
Сбыл орех в Томске скупщикам оптом и выручил прибыли по 3 руб. 20 копеек за пуд».
Поля вытащила из портфеля счеты, хранившиеся вместе с книгой доходов-расходов, перемножила. Получилось, что Епифан положил в свой карман только от одной этой операции почти три тысячи рублей.
«Вот живодер так живодер! Ни стыда, ни совести…» — думала Поля.
Мокей Бугорский жил в Парабели в чужой избе с оравой ребятишек. Поля дружила с двумя его дочками, часто бывала в этой избе и поражалась не столько бедности, которая проглядывала здесь из каждого угла, сколько трудолюбию, царившему в семье. Все тут трудились в меру своих сил. Однажды, в пору шишкобоя, в парабельском кедровике Поля видела все семейство Мокея Бугорского за работой. Даже самый младший сынишка его, семилетний Гришка, и тот тащил на себе мешок с шишками, сгибаясь в дугу под этой тяжестью.