Т. 4. Сибирь. Роман

Поле не хотелось рассказывать, что ей почудилось. Мало ли как может Епифан перетолковать ее откровенность…
— Задремала я, и показалось, что падаю в яму. Вот и крикнула, — сказала Поля, решив, что просто отмолчаться неудобно.
— Во сне-то чего только не пригрезится. Я однова уснул и вижу себя в зеркале. Глаза и облик вроде мои, а на грудях грива, на голове рога, как у оленя, и вместо пальцев копытья. Проснулся в поту, И заметь, пьяный не был ни капельки. Другой бы сомлел от такой ужасти, а я вскочил и скорей к рукомойнику. Смыл сразу всю эту чертовщину. Хочешь, остановлюсь, потри вон щеки снегом, — предложил Епифан. Поля отказалась, хотя втайне ей хотелось прикоснуться к чему-нибудь холодному. Языком она лизнула губы, втянула через ноздри морозный воздух. Стало как-то лучше.
— От непривычки лихотит тебя, Палагея. А я вот хоть тыщу верст проеду — и все ладно мне. Ну ничего, скоро отдохнешь, недалечко нам осталось.
Епифан понукнул переднего коня, обернулся, погрозил кнутовищем второму коню, запряженному в короб. Тот уже приустал, то и дело натягивал до предела поводок.
— А ты у меня поленись, Саврасый, поленись! Я вот тебя по бокам-то огрею бичом!
Конь замотал гривой, застучал копытами резвее — видно, понял, что от него требует хозяин.
2
После этого еще ехали и ехали, а обещанного Епифаном отдыха не предвиделось. Поля снова и бодрствовала и дремала. Вдруг, открыв глаза, она увидела, что едут они по неторной дороге, присыпанной ненакатанным снегом, по узенькому коридорчику, пробитому в густой еловой чаще. Поля сразу поняла, что с основной дороги они свернули на какой-то проселок.
— Далеко ли мы направились, батюшка? — спросила Поля, избежав слова «куда», которое в здешних местах старались не произносить в таких случаях за излишнюю определенность, чтоб не нарваться на ответ: «Куда да куда, на кудыкину гору чертей за ногу тянуть», — или еще на что-нибудь посильнее.
— На заимку к братьям-разбойникам свернули, Палагея. Ждут они меня, лиходеи. На недельку пораньше обещался им прибыть.
— Кто это такие, батюшка? — обеспокоилась Поля, подумав: «Что-то ведь рассказывал папка мне про братьев-разбойников. Что же? Что-то вроде страшное, а что, не помню».
— Кто это? Дружки мои. Когда-то поселились здесь поневоле, а потом прижились. Да сама увидишь… Не страшись. Они у меня вот тут сидят! И не пикнут! — Епифан приподнял руку, запрятанную в рукавице из собачины, потряс ею перед лицом Поли. — А вон и поместье ихнее! Видишь, как труба-то дымит. Любят, негодные, тепло. Увиваются возле печки. Будто наседка она им. — Епифан обрывал с усов и с бороды намерзшие сосульки, готовился к встрече с братьями-разбойниками.
Поля хотела кое о чем расспросить Епифана, но было уже поздно. Проселок сделал крутой изгиб, и впереди открылась продолговатая поляна. Прижимаясь к лесу, на ней стоял большой дом, а чуть подальше, на берегу не то озера, не то курьи, темнело еще какое-то строение, врытое в землю чуть ли не по самую крышу.
Дом был обнесен высоким забором и покрыт жердями, как в деревне. Ворота из тесаных плах — ни зверь, ни человек через них завсяк-просто не проникнет.
Епифан поднялся из кошевки. Ноги, руки, поясница от долгого сидения затекли. Принялся разминаться. Пока топтался на снегу, сбросив доху, потягивался, из дома его заметили. Ворота с визгом распахнулись, и один за другим выскочили три мужика в одинаковых беличьих шапках, в коротких полушубках и черных, с загнутыми голенищами пимах.
— Доброе здоровьице, Епифан Корнеич, с прибытием! Давненько ждем-пождем. Гдей-то призадержались, ваша честь. — Мужики говорили наперебой писклявыми голосами, похожими на голоса мальчишек. Озадаченная этим, Поля рассматривала мужиков. Круглолицые, безбородые, с дряблой, морщинистой кожей на лицах, они преданно суетились возле Епифана, а на нее бросали недоуменные взгляды.
— Здорово, Агафон! Здорово, Агап! Здорово, Агей! — Епифан поочередно жал руки мужикам, хлопал их по спинам, расспрашивал о житье-бытье.
 
— Слава богу! Живем, хлеб жуем, Епифан Корнеич, — пищали мужики, не зная, как и чем выказать свое расположение к гостю.
«Неужели это они, братья-разбойники? И что в них от разбойников? Разве что глаза? Какие-то неприятные, вороватые», — думала Поля, не пытаясь пока вылезать из кошевки и ожидая, когда Епифан наговорится вдоволь со своими знакомыми. Она была убеждена, что путь их сегодня продолжится и на ночевку они остановятся где-нибудь в деревне.
Но вот Епифан и безбородые мужики отдалились от Поли и заговорили о чем-то вполголоса. Потом мужики заторопились во двор, а Епифан направился к подводам.
— Ну, Палагея, приехали мы. Вылазь. Тут задержимся на недельку.
— На недельку?! А я думала — самое большое на ночевку, — разочарованно сказала Поля. Не нравился ей и этот темный, густой ельник, окружавший заимку, и дом с узкими, подслеповатыми окнами.
— Тут у нас дел, Палагея, невпроворот. Дай бог управиться. Только вот что, Палагея, — несколько понизив голос, продолжал Епифан, — жить ты будешь не с мужиками, а во второй половине дома. У них там мастерская. Мастера они по веревочному и дегтярному делу. Скопцы они. Ну, вроде мерины. И, по их поверью, не могут они с бабским сословием проживать в одном помещении. Не забоишься небось отдельно?
— Нет.
— Вишь, всяк по-своему с ума сходит. А все ж таки не послухай я их — и дружба врозь. А мне без них никак… Подмогу оказывают. Понятно, не за так. Без меня им тоже не того. Недаром говорится: рука руку моет… — Епифан замялся и продолжение пословицы не произнес.
Поля расценила его замешательство по-своему и, недоверчиво взглянув на Епифана, тихо, почти про себя сказала:
— Рука руку моет, и обе грязные…
Епифан приметил, как шевелились ее губы, насторожился сразу, нетерпеливо спросил:
— Ты про что это, Палагея?
— Про то, батюшка, что рука руку моет, и потому обе чистые.
— Вот-вот! — подхватил Епифан и распорядился: — Заводи коней во двор. А там Агафон их сам распряжет и на выстойку поставит.
Во дворе Поля столкнулась с безбородыми мужиками лицом к лицу. Один из них стал распрягать коней, а двое бросились к коробу и принялись развязывать веревки, которыми он был опутан. Епифан наблюдал за их работой, подсказывал, называл каждого по имени. Мужики были похожи друг на друга не только одеждой, но и обличьем, и ростом, и ухватками. «Убей меня, а различить, который из них Агафон, а которые Агап и Агей, я не смогла бы», — думала Поля, обхватив руками свою доху и дожидаясь, когда поведут ее в дом.
Наконец тот мужик, которого Епифан называл Агафоном, привязал коней на выстойку и пригласил гостей на крыльцо. Оно было крепким, сколоченным из цельных плах и тянулось почти во всю длину дома.
— Тебе, любезный Епифан Корнеич, сюда, в эту дверь. Тут ты живал и прежде. — Агафон короткой рукой раскрыл дверь, обитую кошмой, и впустил в нее Епифана. — А сноха пойдет сюда. — Агафон метнулся к другой двери и так же поспешно распахнул ее перед Полей.
3
Через минуту Поля сидела на табуретке и осматривала помещение, отведенное ей. Всюду, и по углам и на середине комнаты, лежала в витках пенька. Верстак, втиснутый между дверью и железной печкой, был завален кругами готовой веревки. Как нарымская жительница, Поля сразу определила назначение веревок. Вот тонкая. Это бечева. Она скручена из отборной пеньки, на нее насаживают невода и сети, привязывают крючки и в зависимости от того, какие крючки идут в дело, получают либо стяжки переметов, либо самоловов. На такой бечеве тянут лодки с грузом, когда приходится завозить продовольствие в верхнее течение рек и преодолевать быстрые перекаты, через которые на гребях не пройти. Такая веревка в ходу не только на реке, но и в тайге. На шишкобое или же на пушном промысле, когда по тайге разбрасывают ловушки — слопцы, ямы, самострелы, без такой веревки не обойтись.
А вот веревка потолще. Эта хороша и для оленьих упряжек, и для рулевых тяг баркасов и завозен. А это вот самая толстая — канат. Ее готовили особо. Волокно самое длинное. Потом окунали в кипящий котел с дегтем и со смолой. Она прочна и долговечна. На нее вяжут якоря, и на пристанях именно эта веревка надежно прижимает к берегам дебаркадеры и пароходы.