Т. 4. Сибирь. Роман
— Переночевать можно у вас? — спросила Катя, вглядываясь в женщину, которая открыла ей дверь. Свет, лившийся в окна с противоположной стороны, слегка освещал ее.
— Подружка Маши? Проходи, Катюша, проходи. Место найдется. Вот тут осторожно: корова отелилась, теленка на ночь внесла. Вроде на сильный мороз поворачивает. И здесь, Катюша, поостерегись, на кого-нибудь не наступи. Ребятишки разлеглись… Сядь тут, на ящик. — Хозяйка схватила Катю за плечо, усадила. — Тут же и поспать можешь. Все ж таки не на полу. На печку бы тебя, да там у меня бабка обосновалась.
— Тут хорошо, — ощупывая в темноте широкий ящик, тихо сказала Катя, — А я вначале к Зине направилась, а там что-то не так…
— И не говори, милая! Опять энтот Карпухин объявился. С прошлого года все за нее сватается, проходу Зине не дает. Не мытьем так катаньем решил ее взять. Приехал пьяный, да не один, а с каким-то связчиком. Ну тот упился, едва еще смеркаться стало. Уволок его к себе Евлампий Ермилыч. Небось дрыхнет без задних ног. А Карпухин, гад полосатый, выгнал к соседям и Кирюшку и Зинину свекровку больную. «Будет, — говорит, — важный разговор с Зинаидой. При нем свидетелей мне не нужно». Знаем мы, какой разговор… Ох ты, горюшко наше бабское! — вздохнула хозяйка.
Катя молчала, взвешивала все, что говорила женщина. Связчик Карпухина известен ей. Это второй полицейский — такой губастый, мрачный, с лицом, покрытым полудой. Но что же Зина? Неужели так бессловесно и покорилась Карпухину? Или все-таки решилась наконец связать свою судьбу с новым мужем? А знает ли сна, какая молва идет о Карпухине? Наверняка знает, не может не знать. Что же тогда происходит?
— А вы не забегали к Зине? Не пытались выручить ее? — спросила Катя, все еще не решаясь снять с себя полушубок и платок.
— Как же, забегала! Зашла с чашкой капусты. Вроде для их благородия. Сама шепчу Зине: «Бежать тебе надо». А она вскинула на меня глаза в слезах, отвечает: «Ах, Ольгея, Ольгея, чему быть, того не миновать!..»
— Выходит, что согласилась?
— Выходит так, Катюша.
Катя откинулась к стене, сдерживая рвущийся из груди стон. Она сидела в такой позе долго-долго. Ольгея уже заснула, всхрапывая. Посапывали ребятишки, спавшие на полу. Пощелкивая языком, облизывал себя теленок. А Катя даже глаз не могла сомкнуть. Потом хрипло прокричал в курятнике петух. Близилось утро. Наконец и Катю потянуло в сон. Она расстелила на ящике полушубок, накрылась платком.
Спала совсем чуточку. То и дело распахивались двери, скрипели, врывался морозный воздух. Открыв глаза, Катя увидела в редеющем сумраке нескольких женщин. Они сбились около двери, разговаривали тревожным шепотом.
Катя прислушалась. Часто упоминалось имя Зины. Это заставило подняться с ящика.
— Что там? — спросила Катя, подходя к женщинам.
— Ой, не говори, Катюша. Ужасть! Зинаида Карпухина убила. Лежит на полу в разорванной рубахе, с голым пузом. Кровища кругом… Его же левольвертом она…
Катя почувствовала, как горло ее сжалось, щеки запылали, нудно заныло где-то в левом боку. «Ну, знала же я, знала, что Зина не может пойти за Карпухина… Почему же не бросилась я на помощь ей?» — пронеслось у нее в голове.
— Давно случилось? — спросила Катя, испытывая острое желание сейчас же бежать к Зине в избу.
— Да уж давненько, видать… Энтот связчик Карпухина там. Стережет, варнак, Зинаиду. А чо ее стеречь? Она сама чуть живая. Головы не подымает. Сидит, уставясь в потолок сухими глазами. Ну и, конешно, наш-то лиходей Евлампий Ермилыч тоже там. Где пропастина, там и ворон. Без него разве чо обойдется? Нарочный в Лукьяновку ускакал. Староста с урядником вот-вот приедут. — Ольгея повздыхала, потом взяла Катю под руку, отвела ее в сторонку, насколько позволяла изба, сказала на ухо: — А ты, Катюша, уходи, пока вовсе не рассвело. Не погода тебе торчать сейчас в выселке. Сватья Лизавета вечером вчера из Лукьяновки приехала, сказывает: переполох там страшенный — ищут тебя, как дорогую пропажу. Ты, как сейчас выйдешь из ворот, спускайся сразу в лог. А там дорога сама тебя выведет на тракт…
Предупреждение Ольгеи было более чем своевременным. Катя пожала ей руку, хотела что-то сказать но горло опять стиснуло волнением. Сна проскользнула мимо женщин, открыла дверь, вышла из двора на улицу.
Занималось зимнее ясное утро. Сумрак уже совсем рассеялся. Из-за леса поднималась пурпурная полоса позднего солнцевсхода.
2В Михайловке на постоялом дворе произошла история, которая могла бы очень плохо закончиться для Кати.
Одолеть весь путь от выселка до города Катя не смогла. Давала знать о себе бессонная ночь, беспокойство за судьбу Зины, постоянная настороженность в дороге. Несколько раз Катя бросалась в сторону, заслышав позади или впереди себя повизгивание полозьев и перестук копыт. Крестьянских подвод она не боялась, но тракт есть тракт. Метались здесь туда-сюда и подводы с казенными людьми. От этих ждать добра не приходилось.
Добравшись до Михайловки, Катя почувствовала, что идти дальше у нее нет сил, тем более что в городе могли возникнуть осложнения с ночевкой. Решила переночевать здесь, но только не на том постоялом дворе, где они в первый путь пили чай, а на другом, расположившемся наискосок.
Встретила ее хозяйка, крепкая, рослая старуха с простуженным, надорванным голосом — «великан баба», так про себя окрестила ее Катя. Каждую минуту прикладывая к носу щепоть с табаком и оглушительно чихая, хозяйка придирчиво оглядела Катю, бесцеремонно осведомилась:
— Ты откуда такая красотка взялась?
Катя бойко выложила свою версию:
— Беженка. Иду издалека в город хлопотать о пенсии для престарелой матери. Отец офицер, погиб на войне.
— А платить за ночлег у тебя есть чем? Ты вперед давай! — сиплым басом сказала «великан баба».
Катя выразительно позвенела монетками, собранными в горсти, подала их хозяйке.
— Садись к самовару, наливай кипяток, — обмякла «великан баба» и ушла на вторую половину дома.
Катя села к длинному столу, вытащила из кармана полушубка весь свой припас: маленький кусок черного хлеба и два вяленых ельца, сунутых ей в последний момент Окентием Свободным. Ужин был скудноватый, тем более что она сегодня и не завтракала и не обедала. Но круто просоленные ельцы вызвали охотку к питью. Катя выпила две кружки кипятка и с ощущением сытости пристроилась в уголке на дощатых нарах, занимавших как раз половину просторной прихожей.
Она лежала, прикрыв голову платком. В доме — ни стука, ни бряка. Постояльцы обычно надвигались позже — к ночи. Мысли ее были с Зиной. Как она там? Может быть, увезли ее уже в Лукьяновку и посадили в ту же самую скотскую избу урядника, в которой сидела она, Катя. А может, под усиленным конвоем везут в город, в тюрьму… Вспомнила она и Кирюшку: бедный мальчик — остался один. Ну, этот сиротой не будет, пока жив Степан Лукьянов.
Наступил вечер, стемнело. «Великан баба» зажгла жировик. Вдруг во дворе послышались голоса, дверь открылась, и в дом ввалилось человек десять солдат. Катя оглядела солдат, не снимая платка с лица. В тощих коротких шинелишках, в латаных валенках, в высоких из поддельной мерлушки папахах с кокардами, они, видно, сильно промерзли, кинулись сразу к железной печке греться, вытягивая к теплу руки.
«Что же мне делать?» — с беспокойством подумала Катя. На встречу с солдатами она уж никак не рассчитывала. Коли есть солдаты, то, вероятнее всего, есть и офицеры. А это намного хуже. Не благоразумнее ли встать сейчас и, пока новые постояльцы по-настоящему не осмотрелись, покинуть избу? Можно ведь переночевать и в другом месте. В Михайловке, как во всех трактовых деревнях, постояльцев принимают чуть ли не в каждом доме.
Но что-то все-таки ее останавливало. Она лежала, не двигаясь, и ничем не выдавала своего присутствия. А солдаты заговорили, зачадили цигарками, и Кате показалось, что ничего нет страшного, если она тут, и переночует. Вслушиваясь в разговор солдат между собой, Катя кое-что узнала о них: едут они из города, с ними их благородие прапорщик, который завернул на ночевку к местному лавочнику, и слава богу: хоть ночь можно провести без его догляда. Куда ехали солдаты, с какими целями, узнать не удалось. Катя все ждала: а вдруг кто-нибудь проговорится? Но нет, этого не случилось.