Т. 4. Сибирь. Роман

Упоминание о войне, особенно слова Филимона «когда ей, постылой, конец настанет» останавливают даже самых нетерпеливых.
— А где ж ока, барыня эта, староста? — спрашивают из углов.
— А сей момент прибудут. Игнат Игнатыч пошел, чтоб привесть, как ее, это самое… У батюшки, вишь, отдыхали…
— Пропал день! А как уйдешь? Сыны-то там! — вздыхает кто-то на весь дом.
5
Приезжая барыня оказалась существом огромного роста. Она была выше Игната Игнатовича, а тот лишь на полвершка уступал в росте Григорию Елизарову. Не обидел господь бог приезжую барыню и на телеса. Груди ее возвышались этакой горой. Холеные белые руки, словно сдобные калачи, лежали на высоких бедрах. Зад — крутой, широкий, днище водовозной бочки прикроет. Одета барыня не изысканно, но и не бедно. Все сшито из доброго товара. На ней белая блузка со скромной вышивкой у воротника и на манжетах, черная, слегка расклешенная к подолу юбка, короткий сарафан сверху, аккуратные, по ноге, фетровые чесанки в калошах. Голова у барыни по росту — крупная; нос на лице как руль у баржи, глаза шустрые, бегающие туда-сюда; прическа на голове как крестовый дом на бугре — полуседые букли хитроумно свернуты в трубочки и сложены в три этажа, взбиты на затылке локоны.
Едва переступив порог, барыня сбросила с плеч шубу на беличьем меху. Игнат Игнатович подхватил ее, перебросил через руку. Барыня ступила вперед, заполоняя собой проход от двери к столу. Под натиском ее могучих телес мужики и бабы сжались, опасаясь, как бы она ненароком не потоптала их.
Филимон отступил от стола, замотал головой, с трудом забормотал:
— Это самое, как ее, обчество, просит вашу благородию… Еф… Еф… Ефросинью Харитоновну… За… Затунайскую…
— Ничего, милейший, ничего… Навеличивать не обязательно, — вздевая на крупный нос пенсне в золоченой оправке, сказала Затунайская этаким свойским тоном: что, мол, там, какое такое величание, свои люди, свои…
Прячась за спиной Маши, Катя не спускала глаз с Затунайской: что она за птица? Откуда взялась, какую цель преследует, выступая перед крестьянами? Скорее всего из какой-нибудь организации милосердия, каких расплодилось под попечительством особ царской фамилии бессчетно… Все эти комитеты содействия армии и отечеству, общества спасения России довольно часто служили лишь прикрытием казнокрадов и спекулянтов, наживавшихся буквально на всем.
— Уважаемые мужички! Наши кормильцы и поильцы! Трудное, невообразимо трудное время переживает наше отечество. — Затунайская пыталась говорить задушевным, доверительным тоном, но голос у нее был жестковатый, надтреснутый, и особого тепла в нем не чувствовалось. Понимая, что голос плохо подчиняется ей и не передает того расположения к собравшимся, которое ей хотелось непременно выразить, Затунайская подналегла на жесты и мимику. Она надо не надо вращала глазами, вскидывала пухлые руки над головой, потом складывала их на груди, вытягивала губы, поджимала их. «Обучена», — про себя отметила Катя, вслушиваясь в речь Затунайской. Кате хотелось скорее определить, какой политической масти эта особа, но та пока говорила о роли России в мировой истории в самых общих выражениях.
Мужики и бабы слушали напряженно, затихли. Все с нетерпением ждали, когда же городская барыня заговорит о войне, как это обещал староста.
Затунайская сделала паузу, вытерла надушенным платком раскрасневшееся лицо, сказала:
— Но, как ни велик натиск бед и потрясений, обрушившийся на нашу многострадальную родину, наш единый трудовой народ все переборет, он выстоит, доведет войну до победного конца и проложит путь к счастью и свободе. Наши герои-воины рвутся в бой, и нет сил, которые могли бы удержать их порыв.
«Эсерка! Самая типичная эсерка с кадетским душком», — подумала Катя и еще больше насторожилась.
Затунайская заговорила о военных действиях, о страданиях солдат. Голос ее задрожал, глаза покраснели. Тотчас же бабы завздыхали, зашмыгали носами. Мужики опустили головы, взглядывали исподлобья. Почуяв, что слушатели ее достаточно растроганы, Затунайская принялась живописать, какая наступит жизнь у крестьян после победы над врагом. Все страдания, все невзгоды, все утраты будут окуплены тем блаженством, которое ждет их.
 
— Земля будет принадлежать тем, кто действительно ее сможет холить, брать от нее все, на что она способна. Крестьяне станут истинными братьями. Полные закрома — вот мерило прилежания, а следовательно, и почета. В единой семье трудового народа крестьянство займет подобающее ему главное место. Природный ум и мудрость русского крестьянина выдвинут его на все ступени государственного устройства, он будет не только исполнять, но и предписывать… — Затунайская воспарилась, вознеслась под самый потолок своего сказочного царства. Мужики и бабы, только что готовые плакать от ее слов о мужестве и храбрости солдат, начали посматривать на нее с недоверием. Но та не замечала этого. Она говорила, говорила, и вдруг раздался Мамикин голос:
— А все ж, барыня, как нам нонче с нуждой совладать? Вдов много, сирот еще больше, недород на полях…
— Во-во! И откуда деревня сил столько возьмет, чтоб такую жизнь сотворить? — спрашивает Лукьянов.
Мужики и бабы приходят в движение: переговариваются, переходят с места на место, раздается смех. Однако внимательные глаза Кати замечают и другое: кое-кто унимает этот шум, смотрит на Затунайскую с откровенным уважением, хочет верить в ту расчудесную жизнь, о которой поет эта барыня.
— Тише, мужики! Пущай говорит. Хоть в сказке пожить по-людски! — слышится бабий голос.
А Затунайская стоит молча, кидает на Филимона нетерпеливый взгляд: что же ты, староста, смотришь, не призовешь свое общество к порядку? Она обижена и задета… Шея покраснела, по лицу разлились малиновые пятна, пальцы теребят шнурок от пенсне. В быстрых глазах горят злые огоньки.
Филимон замечает, что городская барыня недовольна. Он колотит кулаком по столу:
— Это самое, как ее, молчите и слухайте! — кричит он.
Затунайская продолжает свою речь. Мамики и Лукьянова с их тревожными вопросами будто и не было. Она снова воспаряется в поднебесье. Явно ей не хочется бродить по грешной земле. Заученными, по-видимому, не раз повторенными на таких сходках словами она рисует идиллическую картину крестьянской общины.
И снова Катя замечает, что ее слова о братстве всех крестьян, о равенстве друг перед другом и обществом обволакивают многих. Катя видит, как тень успокоения ложится на лица мужиков и баб. Только что возбужденные возгласами Мамики и Лукьянова, они буквально становятся другими. Что-то покорное, робкое видится в них Кате. Похоже, что здесь не сходка, на которой ребром поставлены самые острые вопросы крестьянской жизни, а молебен. «Какая подлая тактика! Вместо того чтобы обнажить язвы времени, вызвать у людей стремление жить иначе, предложить революционный выход из тупика, она подбрасывает крестьянам иллюзии, глушит их волю и энергию. Нет, это так оставить нельзя! Крестьяне не должны разойтись отсюда с этой эсеро-кадетской белибердой в головах», — думает Катя, чувствуя, что с каждой минутой ей все тяжелее слушать Затунайскую. «Надо уйти, скорее уйти, чтоб не броситься в драку с ней», — проносится в уме Кати, и она беспокойно ерзает на краю скамейки.
Но от слов Затунайской лихо не только Кате. Впереди нее сидят Тимофей Чернов и Маша, и она слышит, как они возмущенно шепчутся.
— Кать, неужели уйдем, смолчав?! Ты послушай, что она говорит про бедняков? Лодыри, неумехи. Рай обещает. — Маша обернулась, и Катя видит, что лицо ее пылает негодованием.
— Сволочь! — коротко и резко выражает свое мнение Тимофей и с громом передвигает костыли.
А у Кати в голове словно пожар. Что делать? Что делать? Перед ней враг. Не валено, что Затунайская изредка ввертывает слова «свобода», «революция», «социализация», она бесконечно далека от истинных нужд крестьян, от их интересов. В уме Кати проносится все, что увидела у Зины, узнала от нее. Вспоминает она рассуждения Лукьянова с его категорическим выводом: нет у деревни сил подняться. Только перемены спасут крестьян. А сегодняшний сход? Разве он не показывает, что в деревне идет жестокая борьба? Богачи иначе себе представляют братство крестьян. Они не уступят своих позиций, не откажутся от эксплуатации бедноты. А как Затунайская изобразила положение на фронте? Солдаты рвутся в бой, они только и думают о войне до победного окончания! Да разве это так?! Ложь, неправда, продиктованная недобрыми, антинародными политическими целями.