Т. 4. Сибирь. Роман

Маша и Катя — как две сестры. Маша в пимах, полушубке и в шали. И Катя тоже. Свою жакетку и шляпу, ботинки и чемодан Катя оставила у Маши. Одежда ее не по погоде, сибирская зима не шутит. Волей-неволей пришлось залезть в чужую одежду, в Дунину.
Договорились идти медленно, а на самом деле шагали быстро: подгонял пронзительный ветер, бивший в спину, и нетерпение скорее оказаться за городом, в окружении деревьев, покрывшихся куржаком. Шли молча, думали каждая о своем. Маша прикидывала, как лучше, поудобнее устроить Катю в Лукьяновке. Дом у отца хоть большой, с пристройкой, а прогнил насквозь, скособочился. Своей семьей с горем пополам жить можно… Катя хоть гостья нежданная, а все-таки гостья… Из самого Петрограда. И, видать по всему, не из простонародья. Не очень-то привыкла к неудобствам…
В мыслях Кати — Акимов. Снова и снова прикидывала она, что же могло приключиться с ним! Вспоминалась облава на пристани… Тайный полицейский агент из Петрограда… Придают Акимову, видно, большое значение… Не пощадили ни средств, ни сил… Неужели жандармерии удалось раскрыть весь замысел с побегом Акимова? Ведь об этом никто не знал, кроме нее и еще трех человек, самых верных, самых испытанных.
За городом Катю и Машу сильнее обдало студеным ветром. Он свистел, дымил снежной порошей, гнал по равнине последние, редкие листочки с кустарников. Девушки спрятали лица в воротниках полушубков, зашагали быстрее. Как только дорога скрылась в лесу, ветер угас, даже макушки деревьев стояли не шелохнувшись. Стена плотного леса преграждала путь ветру.
— Ну, тут совсем другой Федот, — усмехнулась Маша, откидывая воротник полушубка.
— Тут хорошо. А то я уж испугалась. На ветру и дышится как-то тяжело, — сказала Катя и размотала шаль, опустив ее концы на грудь.
Они не успели насладиться тишиной и покоем, царившими в лесу, как вдруг услышали позади себя приближающийся цокот копыт о застывшую землю. Уж не догоняют ли их? Переглянулись, остановились, чуть сторонясь на обочину дороги. В ту же минуту из-за поворота показались двое верховых. Маша приняла их за солдат, скачущих куда-то по казенным делам. Но у Кати глаз на этот сорт людей был более наметан. «Полицейские», — без ошибки определила она. Ей захотелось хоть несколькими словами перемолвиться с Машей — как вести себя, если они начнут расспросы. Но Маша отвернулась и во все глаза смотрела ка приближавшихся верховых. Они в длинных шинелях, в серых папахах, с шашками на ремнях, в сапогах со шпорами. Морды красные, с просинью, как медь с полудой. Верховые поравнялись с девушками, осадили коней.
— А кто такие и куда следуют? — окидывая придирчивым взглядом Катю и Машу, как о ком-то постороннем, спросил один из полицейских.
— Типографские работницы. К родителям в деревню идем, — ответила Катя.
— По какой причине?
— Рука у меня повреждена, а подружка отпросилась со мной. Куда же я однорукая-то? — Маша кивнула на свою руку, обмотанную шерстяной тряпицей. Полицейские посмотрели друг на друга, потом перевели взгляды на девушек.
— Документы имеются? — отпячивая обветренные мясистые губы, спросил полицейский.
— А как же! Вот, — поспешила Катя и, засунув руку под полушубок, достала пропуск умершей Машиной подруги. Подала свой пропуск и Маша.
Толстогубый полицейский покрутил картонки перед глазами, не спеша передал их товарищу. По всему чувствовалось, что грамотешки у него не хватает, чтоб раскусить такую премудрость, как типографский пропуск. Второй полицейский наружностью поприветливее и возрастом помоложе, вскидывая глаза на девушек, всматривался в фотографические карточки.
— Ну и заляпали же тебя, Кандрашина. Ни глаз, ни рожи! Одним словом, не то поп, не то попадья, не то попова дочка, — развеселился полицейский.
— Уж такая у нас работа, господин офицер! Без краски газеты не напечатаешь, — сказала Катя, стараясь смотреть на полицейского исподлобья, чтоб не раскрылось каким-нибудь образом несовпадение ее облика с обликом умершей девушки. Полицейскому польстило, что его назвали офицером. Он даже приосанился после этих слов.
 
— Вестимо, — солидно отозвался толстогубый с видом человека, посвященного во все тайны типографского дела.
— Возьмите-ка, — почти кинул пропуска молодой полицейский. И, пришпоривая своего коня, поскакал дальше. Толстогубый поспешил за ним.
— Небось дезертиров ловят, а нас любопытства ради остановили, — сказала Маша.
— Каких дезертиров? — не поняла Катя, занятая совсем другой мыслью. Ей вспомнилось вчерашнее предупреждение пана Насимовича относительно новых облав вследствие тревожного состояния в городе, и встречу с полицейскими она именно так и оценила: видать, сильно их прижало, если они даже прохожих на тракте останавливают.
— Каких дезертиров? Самых обыкновенных, Катюша. Мобилизации-то ни на один день не прекращаются. Скоро до подростков и стариков черед дойдет. Отец наш безвылазно в тайге живет, рассказывает: тайные землянки в лесах появились. Прячутся!
— Ой, Машенька, грянет скоро революция! Не устоит старый мир! — с радостной нотой в голосе воскликнула Катя. Мысль о революции всякий раз рождала в ее душе чувство какого-то неизъяснимого восторга, ощущение предстоящего счастья, и певучий голос ее прорывался в эти минуты в свою полную силу. Дезертиры в тайге! Это ли не доказательство, что самодержавие приблизилось к последней черте! Катя об этом в Петрограде слыхом не слыхала: дезертиры в тайге!
— Уж скорее бы, Катя, ударили в набат. Смотри, смотри, назад полицейские скачут, — вдруг забеспокоилась Маша.
— Один скачет, а другой ждет. Что-то они задумали, — взволнованно сказала Катя, снова мысленно возвращаясь к вчерашнему сообщению Насимовича. — Наверное, мой пропуск все-таки их насторожил. Маша, я все возьму на себя…
Но что имела в виду Катя под этими словами, она не успела сказать. Молодой полицейский во все горло закричал, с трудом сдерживая коня:
— Эй, девки! Вы куда идете-то?
— В Ольговку, господин офицер, — соврала Маша.
— Ну, вот что… Тырр, ты, язва… — безжалостно натягивая поводья и ожесточенно дергая ими, заговорил полицейский. — Скоро нагонит вас почтовая пара, скажите охраннику, чтоб подвез до Семилужков. Велел, мол, Карпухин… Не забудете? Карпухин…
— Спасибочко… Спасибо! — крикнула вдогонку полицейскому Маша. Вот тебе и на! Ждали одно, а получили совсем другое. В первую минуту даже слов не нашлось.
Когда полицейские скрылись за лесом, девушки остановились, чтоб обдумать происшедшее.
— Что ж они задумали, Маша? Что?
— Без подвоха мы им не нужны, Катя.
Девушки стояли под ветками пихты, всплескивали руками, смотрели друг на друга, чувствуя свою беспомощность перед загадкой, которая возникла до умопомрачения нежданно-негаданно.
— Может, они решили арестовать нас? Сами куда-то торопятся, а тут почтовая подвода подвезет нас прямехонько к ним в лапы.
— Логично, Маша! И скорее всего именно так, — согласилась Катя.
Они замолчали, напряженно думали. Так-то так, а что-то вроде бы не склеивается одно с другим! Арестовать? А за что, по какому поводу? Впрочем, насчет повода беспокойства излишние. Подозрение! Ну, а почему надо их тащить в Семилужки? Не проще ли повернуть в город? В городе тюрьма, следователь, прокурор, суд… А в Семилужках волостная каталажка, да и та небось за войну-то рухнула…
— А не паникуем мы с тобой, Маша? — вдруг сказала Катя тем спокойным голосом, который и ее саму, и подружку вернул к трезвым суждениям.
— А может, он, кобель, повеселиться с нами в Семилужках надумал?! — воскликнула Маша.
— Вполне допускаю и это, — сказала Катя. — А все же вопрос остается: проситься нам на подводу или нет? — помолчав, добавила она.
— Хорошо бы! От Семилужков до Лукьяновки рукой подать. А то ноги-то затоскуют. Лазаря запоешь, — смеялась Маша.
— А в случае необходимости можем мы сойти раньше? — спросила Катя.
— А почему же нет?
— Я все думаю: не подвох ли какой? — вновь засомневалась Катя. Но дальше размышлять уже не было времени. Почтовая пара рысила совсем близко, слышалось, как пофыркивают кони, постукивает на ухабинках кошевка.