Т. 4. Сибирь. Роман
— Здоров, вполне здоров, мой милый родственник!
— Не пойму, что скрыто под этой твоей шуткой: «милый родственник»?
— Саша, это не шутка! Это правда. Отныне я, раб божий и муравей революции Иван Акимов, и твоя превосходная сестра Екатерина Ксенофонтова не только соратники по борьбе, но и муж и жена. Хочешь казни, хочешь помилуй.
— Кто и где вас обвенчал, сукины вы дети?!
— Нас обвенчал зимний лес в сибирской тайге, и ночное звездное небо наворожило нам вечное счастье.
— Ванька, ты поглупел и начинаешь бормотать какие-то высокопарные слова. Не забудь, тебе еще предстоит длинный и опасный путь дальше.
— Какие там опасности! Когда я счастлив, мне ничто не страшно. Пойми, Саша, счастлив! Да разве ты поймешь, старый бобыль, задубевший в своем одиночестве, как перезрелый огурец…»
А опасности действительно существовали, и мысленное напоминание о них Александром Ксенофонтовым вовремя насторожило Акимова.
На станции Буй в вагон вошли двое мужчин. Один был в форме железнодорожного служащего, а второй в обычной штатской одежде человека среднего достатка. Как выяснилось в первую же минуту, это были контролеры железнодорожного ведомства. Однако не совсем обычные действия контролеров насторожили Акимова. Прежде он не один раз наблюдал проверки подобного рода. Контролеры сверяли наличие билетов с числом мест и, если вагон был полностью занят, уходили. Теперь происходило все иначе: в вагоне пустых мест не было, что подтверждалось числом билетов. Тем не менее контролеры в сопровождении кондуктора, который задержал выход пассажиров на остановке, направились по вагону, убеждаясь, что у каждого билета есть владелец, занимающий именно то самое место, которое обозначено в проездном документе. С какой целью делалось это? В чем состояла необходимость такой проверки?
Контролеры были тщательны сверх меры. Акимов заметил, как они сверлили своими пристальными взглядами пассажиров. Причем их интересовали только мужчины. Не мог не заметить Акимов и того, что он сам вызвал повышенный интерес контролеров. Они осматривали его подчеркнуто внимательно, в то же время стараясь, чтоб их внимание к нему осталось не замечено им, Акимовым. «Переодетые жандармы, кого-то ищут, и вполне возможно, что меня», — решил Акимов.
Пройдя через весь вагон и закончив проверку, контролеры ушли в соседний вагон, но задержались там буквально на три минуты. Акимов видел, как они вышли из соседнего вагона и озабоченно направились в помещение вокзала. «Пошли докладывать жандармскому начальнику о результатах проверки нашего вагона», — подумал Акимов и представил дальнейший ход событий: перед отправкой поезда, а скорее всего на следующей станции он будет задержан для выяснения личности.
Акимов, как это с ним случалось и прежде в минуты опасности, обрел вдруг такое спокойствие, что мог думать обо всем хладнокровно, очень хладнокровно. Может быть, в своих предположениях он и не прав, может быть, а скорее всего он прав… Что же, ждать, когда его настигнут события? Нет. Пусть враги не рассчитывают на его беззаботность. Он хорошо понял их маневр.
В вагоне опустело. Пассажиры кинулись на станцию — одни за кипятком, другие на базар, третьи просто погулять. Уплелся куда-то и кондуктор. Акимов снял с багажной полки тюк в брезенте и торопливо вышел в тамбур. И тут он заметил, что пассажирский поезд, стоявший на соседнем пути, делает подвижку. «Вот с ним-то мне и нужно уехать», — решил Акимов и, открыв противоположную от вокзала дверь, выскочил в нее. Кондуктор одного из вагонов соседнего поезда принял от Акимова тюк и помог ему самому подняться по ступенькам.
— Поезд до Москвы, ваше благородие, — сказал кондуктор на всякий случай, так как это не имело уже значения — поезд набирал скорость и выскочить назад было невозможно.
— Вот это мне и надо, господин кондуктор, — вежливо, заискивая, сказал Акимов, поскольку у него и билета-то не было и на эту тему предстояли еще переговоры.
— Войдите в таком случае, — так же вежливо пригласил кондуктор.
Акимов не спешил: лучше договориться с кондуктором здесь, без свидетелей. Замелькали станционные постройки, и вот на изгибе открылся вид на перрон. И сразу же Акимов увидел, как из крайнего подъезда здания вышли трое. Двоих он опознал мгновенно — это были контролеры. На третьем голубела жандармская офицерская шинель.
«Важно все делать вовремя», — подумал Акимов, нисколько не сомневаясь, что недремлющие чины шествовали к вагону, в котором только что пребывала его собственная персона.
2В Москве Акимов провел всего лишь несколько часов. Будь времени побольше, он воспользовался бы адресами явок. Но одна из них не подходила по условию, которое гласило: приходить не раньше восьми вечера. Вторая находилась слишком далеко, в пригороде. Поездка туда была рискованной: он мог отстать от поезда. Акимов пожалел, что не удалось повидаться с товарищами, расспросить у них о жизни партии, узнать самые последние известия с фронта.
Устроив тюк с бумагами Лихачева (туда же он засунул и несколько своих вещичек) в камеру хранения ручного багажа, Акимов отправился бродить по улицам Первопрестольной.
И тут повсюду он встречал следы военной поры: поблекла, пообносилась матушка-Москва. Пригасло золото ее церквей и соборов, поутих вечерний звон их колоколов. Разительнее стал московский люд: куда ни взгляни — то инвалид, то военный; полным-полно мешочников, нищих, каких-то полуободранных ребятишек, на площади у вокзалов, как на базаре: идет торг. Солдаты трясут полинявшими гимнастерками, залатанными брюками, разбитыми ботинками, а бабы в теплых шалях, плисовых полупальто и широких юбках предлагают халву из подсолнечных семян, крендели из черной муки, лепешки из картофеля и отрубей.
Толстый, огромного роста городовой покрикивает на толпу, гонит то солдат, то баб, но, несмотря на его грозный вид, никто и ухом не ведет.
В одном месте площади наблюдается особенно оживленное кипение толпы. Городовой устремляется туда торопливыми шагами, кричит на людей. Но солдаты, занятые торгом, дают городовому отпор.
— Уйди, дядька, по-хорошему говорю: уйди! А не уйдешь — припечатаем навечно, тыловая жирная крыса! — внушительно говорит солдат, и щека его от контузии подергивается.
Городовой пытается изобразить возмущение, бормочет:
— Прошу без оскорблениев! А то и к ответу потянуть можем! — Но слышится смех, и все видят: тыловая крыса в сравнении с солдатами — мизерная козявка, никто его всерьез не принимает.
— Отходит ваша власть, ироды! — кидает вдогонку городовому какой-то бойкий мужичок, и городовой удаляется от толпы, делая вид, что он не слышит этих вызывающих слов.
«Меняются нравы, — отмечает Акимов и думает: — Если солдат захочет повернуть оружие против царизма, капитала и полиции, ничто его не удержит. И время это близится».
Близится, но пока еще не наступило. Приходится с этим обстоятельством считаться.
Акимов ходил по Москве, а сам зорко посматривал: не прицепился ли к нему «хвост», не попал ли он под наблюдение. Вчерашний случай на станции Буй заставил вновь думать об осторожности.
Когда началась посадка на поезд, идущий в Петроград, Акимов постарался быть в самом густом потоке людей. При мелькании лиц, разнообразии одежды, суете непросто выделить его и запомнить. Устроился он в общем вагоне, в страшной толчее сумел поместиться со своим тюком на самой верхней полке. Ехал хорошо, хотя было душно и не очень удобно.
Не доехав до Петрограда верст пятьдесят, он вышел из поезда. Так ему было рекомендовано с самого начала побега: обойти Петроград, миновать главные вокзалы, на которых идет неусыпная слежка круглые сутки, не лезть в классные вагоны, затеряться среди людей.
К середине дня Акимов с помощью местных поездов перебрался с Николаевской дороги на дорогу, которая вела в Финляндию. А вечером он вошел в поезд, который помчал его дальше — на Гельсингфорс, поближе к Швеции. И все шло хорошо, и ничто не предвещало никаких осложнений…