Т. 4. Сибирь. Роман

Акимов набрал в легкие воздуха, крикнул:
— Эй ты, Новый год, будь здоров! Здравствуй, процветай на радость рода человеческого!
Эхо от звонкого голоса Акимова всколыхнуло тишину, прошумело над лесом и замолкло, не оставив следа.
— Пойдем, Катя, в избу. Холодно… Я тебе расскажу о своем житье-бытье со стариком Федотом Федотычем в Дальней тайге. Он, правда, не философ, как твой Окентий Свободный, но тоже человек существенный.
— Богата на них наша многострадальная родина, на этих существенных мужиков и баб, Ваня.
— Богата и щедра. Пойдем, Катя. Озяб я.
3
Всю ночь они проговорили, касаясь многих тем и вопросов. Под утро легли на топчан, согрелись, только заснули, у двери послышался стукоток. Акимов быстро вскочил, насторожился. Дверь приоткрылась, и в тот же миг послышался голос Лукьянова.
— Это я, Иван Иваныч. Рассвет приближается, ну я и поспешил. Прошу извинить, что не дал сны доглядеть до конца.
— Что делать?! Догляжу когда-нибудь в другое время, — усмехнулся Акимов.
В избе темно и прохладно. Акимов зажег светильник и сразу бросился к железной печке, натолкал в нее круглых березовых поленьев. Минута — и загудит печка, заполыхает жаркими боками.
— А хозяин еще не вернулся? — оглядывая избу, спросил Лукьянов.
— Не пришел. Ждали вечером, — вставая с топчана, сказала Катя. — Доброе утро, Степан Димитрич. С Новым годом!
— Доброе утро, Катя! Здравствуй! Окентий небось наменял на рыбу муки и сговорил какую-нибудь сердобольную хозяйку испечь ему хлеб.
— Возможно. Он как раз собирался так и сделать, — подтвердила Катя, потягиваясь и слегка позевывая.
— Пусть себе. Хлеб я принес. И особо тебе, Катя, послала тетка Таня шанежки с творогом.
— Вот уж угодила! — Катя подошла к столу, начала помогать Лукьянову выкладывать харчи из мешка. Акимов же кинулся к тючку в брезенте. Схватил за веревку, которой был опутан тюк, поднял, встряхнул ка руке, подумал: «Пустяки, легко!» Но, подержав тюк на руке, опустил: «Не очень-то легко. Вприпрыжку с таким грузом не побежишь».
Лукьянов наблюдал за Акимовым от стола.
— Как, Иван Иваныч?
— Увесисто.
— Вот в том-то и закавыка.
— Придется хоть бегло посмотреть. Вдруг окажется что-нибудь лишнее или совсем не обязательное.
— Давайте сюда, к огоньку. — Лукьянов придвинул табуретку к Акимову и потянулся за светильником.
Акимов положил тюк, принялся развязывать замокшие узлы веревки. Узлы спрессовались намертво, не поддавались ни пальцам, ни зубам. Лукьянов рассек своим кинжалом один узел, и веревка легко снялась с тюка.
Акимов дернул за шелковый шнур, которым был стянут брезентовый чехол, и когда развел кромки, увидел связки бумаг. «Дядюшкины труды! Наблюдения ученого… Слово науки», — проносилось у него в голове, и он чувствовал, как дрожат его руки. «Ну-ну, спокойнее. Возможно, тут лишь факты… А факты еще не наука… Они — кирпичи здания… Так любил говорить Венедикт Петрович… Чтоб выстроить из кирпичей здание, необходима большая работа мозга… Мысль сводит факты в единое целое, она превращает в совокупность разрозненные явления, ей дано свойство прозрения на близкое время и необозримо далекое. И в этом ее главная сила». Акимову казалось, что он слышит голос Лихачева, всегда резковатый и откровенно задиристый…
Акимов вытащил связку тетрадей в клеенчатых корочках. Это полевые дневники Лихачева. Четыре экспедиции организовал профессор в Кетские земли. Вот тут, вероятно, записано все, что видел, узнавал, о чем думал ученый. Записано день за днем. Без единого пропуска… Эх, пролистать бы эти дневники не спеша, страница за страницей, всмотреться в зарисовки яров и песков, равнин и холмов, плесов реки и озер!.. Как ему необходимы эти материалы!.. Разве можно писать итоговый капитальный труд, не имея под руками этих документов?! Как же он будет благодарен баламуту Ваньке, если все это ляжет вдруг на письменный стол. И где? В Стокгольме, на чужбине, в изгнании.
Акимов перевязал пачку тетрадей точно так же, как она была завязана, засунул ее в мешок и вытащил другую связку. Прочные картонки сберегали ее от изломов. Акимов развязал крепкий, из конопляной нитки шпагат. Карты! Целая стопа карт…
 
Опасаясь погасить светильник, Акимов взял одну карту, осторожно развернул ее на столе. По верхней кромке прочитал надпись, сделанную характерным витиеватым почерком дядюшки: «Прогнозные соображения по полиметаллам Сибири». Карта испещрена росчерками, местами затушевана простым и цветными карандашами, по кромкам какие-то записи и множество значков — крестики, кружочки, кубики.
Свернув карту по старым линиям, Акимов развернул другую. А когда прочитал надпись, замер от неожиданности: «Курганы Сибири». Взглянув на отдельные пометки, сделанные рукой Лихачева, Акимов понял, что эта карта курганов особенная. На ней были обозначены не только те курганы, которые давно известны и уже подверглись опустошению, но значились и курганы неизвестные, пока что скрытые от общего людского взора. Судя по пометкам ученого, их было еще немало… Годы шли, а страсть наткнуться на курган, не разграбленный ранее, овладеть его несметным богатством, не покидала людишек. В разное время артели копачей кидались по просторам Сибири то в один ее край, то в другой, но либо натыкались они на захоронения, давно опустошенные от сокровищ, либо копали обыкновенные холмы, которые лишь по внешнему виду напоминали курганы, а на самом деле никогда ими не были.
Акимов щурил глаза, взгляд его скользил по карте. Он забыл, что рядом с ним стоят Лукьянов и Катя и нетерпеливо смотрят на него, ожидая каких-то слов.
— Что, Ваня, интересно? — спросила Катя, беря его за локоть.
— Очень интересно, Катя! Эти карты — труд его жизни. Они многое подскажут будущим поколениям.
Акимов сложил карту «Курганы Сибири» бережно, осторожно, как великую драгоценность. В эти минуты он и предположить не мог, что некий прохвост Осиповский, обитающий в Стокгольме возле Лихачева, втайне помышлял именно об этой карте. Содействие мосье Мопассану в покупке лихачевского архива для англичан — этим не исчерпывались его цели. Не исчерпывались они и полицейской службой царскому правительству. Себе на уме археолог Осиповский размышлял о другом: давненько, лет пять тому назад, один из его дружков, служивший в ведомстве путей сообщения Российской империи, дознался, что на Алтае и по Минусинской котловине имеются курганы, никогда еще не подвергавшиеся осмотру. Вот бы открыть такой курган! Разумеется, не ради интересов науки — наука проживет и без этого — открыть для собственного благоденствия… Точно или неточно, а ведь известно, что из курганов изымались огромные ценности: слитки золота, изделия из драгоценного металла, редчайшие каменья… Все это можно прибрать к рукам, а если уж и наука встрянет в это дело, кое-что и ей достанется: орудия быта, предметы древнего, обихода…
Вожделенная мечта запала в голову Осиповского. Исподволь начал он вести разведку, кто в России может знать состояние курганов Сибири. К кому ни толкался, от всех слышал один ответ: «Есть такой человек: Лихачев Венедикт Петрович. Но знайте: сидит на сундуках знания, как колдун. Никого к себе не подпускает».
Вот тогда-то Осиповский и решил: «Возьму тайну, возьму не мытьем, так катаньем».
…Акимов бегло взглянул и на другие карты: «Прогнозные соображения по углям», «Размещение наиболее ценных пород леса», «К проблеме влияния лесов на температуру Обь-Енисейского воздушного бассейна», «Юганская Обь» (с отметками жировых пятен), «Минеральные источники» (свод данных), «К проекту сброса северных вод на юг».
Упаковывая карты в прежние картонки, Акимов прочитал на одной из них тусклую карандашную надпись: «Папка живота моего». Надпись была сделана рукой Лихачева и, по-видимому, являлась условным обозначением ценности этих материалов.
Акимов уложил связку карт в мешок и нащупал еще одну связку, собираясь вытащить ее, но тут вмешался Лукьянов:
— Иван Иваныч, пора пить чай. Иначе ямщик начнет беспокоиться.