Т. 4. Сибирь. Роман
— Конечно, Степан Димитрич, радости у меня не было вчера. Николка поел и умчался. Остался я один в безвестности. Не то, думаю, придут за мной, не то не придут. А тут еще и с едой у меня жидковато. Ну, когда сегодня зачерпнул целую морду рыбы, веселее стало. А все-таки ждал. Прикидывал и такой случай: вдруг одному придется выходить. Пошел бы прямо на юг, — рассказывал Акимов.
— А что же, и вышел бы! Правильно: только на юг. Тут до деревень верст тридцать, от силы сорок. Но не в том дело. Крючки нынче по деревням. Крючки… — Лукьянов хотел разъяснить, что скрыто за этим словом, но Акимов закивал головой.
— Понимаю, Степан Димитрич.
— Многовато их стало. Чуть ли не в каждой деревне — то урядник, то стражник. Есть, конечно, и тайные, подкупленные из нашего брата крестьян.
— Есть такие?
— В семье не без урода.
— А почему так? Чем вызвано?
— Расшаталась старая жизнь. Невмоготу. Беспокойство охватило всех. Край пришел. Еще год войны — и пойдет Россия под откос.
— А может быть, наоборот? Встанет Россия на твердый путь?
— Хватит ли сил-то?
— Сил хватит, Степан Димитрич. Революция приведет в движение все силы.
— Ну-ну. — Лукьянов недоверчиво вздохнул.
— Что, не верится вам?
Лукьянов не стал скрывать своих дум, подбирая слова, сказал:
— Оно ведь какое дело, Иван Иваныч. Вот с мужиками в тайгу идешь на кедровый ли промысел или на охоту, без старшего лучше не ходи. Порядка не будет — и добычи не будет. В каждом деле рука требуется. Так и тут. Откуда она, рука-то, возьмется? Кто мог бы, давно в ссылке или в бегах, как вы, иные на фронте, а многих уже и нету. А нашуметь, накричать в таком деле нельзя. Кровью отзовется. Вспомните-ка, как было в пятом году! А потом что было?
Акимов наклонил голову. Вот тут и попробуй уберегись от политических разговоров! Сама жизнь цепляет тебя за загривок и тыкает носом в самые злободневные проблемы действительности. Ну, что же ему, прикусить язык? Да ведь как его ни прикусывай, а сказать-то о том, что думаешь, хочется. И что же о тебе, большевике, борце за новый строй, подумает этот крестьянин, если ты на вопросы, которые кипят в его душе и, чувствуется, кровоточат, пробормочешь ничего не значащие слова? А ведь это не просто крестьянин, а крестьянин думающий, ищущий истины, не говоря уже о том, что он твой проводник, принял на свои плечи большой риск и фактически уже встал на путь активного содействия революции.
Акимов покашлял в кулак, скрывая затянувшуюся паузу, сказал:
— Единственное спасение России, Степан Димитрич, — революция. Иного пути нет. А революция зреет не по дням, а по часам. Когда она захватит народ, и фронт, и тыл, убежден я, и силы найдутся, и старшие в борьбе выдвинутся. А говорите вы правильно: рука нужна. Нельзя не знать целей, надо знать, куда вести людей, во имя чего вступать в схватку со старым миром.
Лукьянов выслушал Акимова, покивал головой и, не рискуя вести разговор на эту трудную тему с ученым человеком, сказал мечтательно:
— Уж скорей бы, Иван Иваныч! Притомился люд! Изнемог. А у меня ведь старшой-то как в воду канул. Второй год с фронта ни слуху ни духу! — И вдруг всхлипнул, а устыдившись своей слабости, долго сидел с опущенной головой.
Молчал и Акимов. «Наверное, не было в истории России такой поры, когда бы горе людей, их страдания разлились бы таким половодьем, как теперь», — думал он, искоса поглядывая на Лукьянова, который все еще сидел молча, сжав свои широкие плечи, словно подраненный беркут с прижатыми крыльями.
— Лоток тут в снегу у вас нашел, Степан Димитрич. Золотишко, видать, пытались мыть. Ну и как? Стоящее дело или нет? — спросил Акимов, круто меняя направление разговора.
Лукьянов отодвинул котелок с рыбой, разгладил бородку и вдруг переменился весь: расправил плечи, выпрямился, засверкали живыми искорками его разноцветные глаза. Акимов понял, что, начав новый разговор, попал в точку. Лукьянову по душе беседа об этом.
— Шарились мы тут по пескам, Иван Иваныч, целую осень. И я, и мои связщики. Сказать, что ничего не нашли, — неправда. А только такая работа — себе дороже. На крупное золото не напали. Намыли артелью две маленькие щепотки и бросили…
— А почему вы решили, что есть тут золото? — спросил Акимов, загораясь от собственного любопытства, мысленно погружаясь в свои размышления о междуречье.
— Что тут есть золото, давно люди знают. Первым делом знают через птицу. Находили золотинки и а глухарях и в утках. Да я к этому делу смолоду недоверчив. Давно меня подбивали связщики попробовать поискать фарта. А я все одно: нет и нет. Ружьем, мол, свое возьму. Лучше колонок в капкане, чем соболь ка воле. И все-таки уговорили! Сколотил я лоток по памяти…
— А вы что, на приисках бывали? — спросил Акимов.
— Бывал. Бывал, правда, по случайности. Когда молодой был, ходил с артелью томских охотников на Телецкое озеро. Нанимал нас купец Гребенщиков. Ну, вот там, на Телецком озере, и довелось мне побывать у старателей. Посмотрел я все премудрости копачей и кое-что запомнил. А как по-вашему, правильно лоток сделан? — вдруг обеспокоился Лукьянов.
— Правильно. А где вы грунт брали?
— А тут же и брали, из берега.
— Шурфы не пробивали в глубине тайги?
— Пробивали, Иван Иваныч, вдоль ручьев.
— Ну и как?
— На хорошее золото не наткнулись.
— Скальные породы не встречали?
— Скальные породы? — переспросил Лукьянов и замолчал в задумчивости, что-то про себя решая.
— Пожалуй, не встречали, Степан Димитрич. Надо бы принять еще северо-восточнее верст на триста — четыреста, тогда возможно… — ответил за Лукьянова сам Акимов.
— Скальных пород не встречали, а вот находки золотой россыпи в камне попадались, — сказал Лукьянов.
— Не может быть! — воскликнул Акимов, про себя подумав: «Уж слишком быстрое разрешение твоей гипотезы было бы, если б это оказалось в самом деле».
— Попадались, Иван Иваныч. — Явное недоверие Акимова не смутило Лукьянова.
— Расскажите, Степан Димитрич. Это очень важно для меня. — Акимов нетерпеливо заглядывал Лукьянову в лицо, ждал, что он скажет. А тот не спеша начал шарить по карманам, наконец достал кисет и вытащил из него плоский камешек.
— Вот, Иван Иваныч, смотрите. — Лукьянов положил камешек на свою широкую ладонь, приблизил ее к лицу Акимова.
— Позвольте взять и посмотреть на ощупь, — усмехнулся Акимов необычному сочетанию слов: «посмотреть на ощупь».
— Берите, пожалуйста.
Акимов взял камешек, оказавшийся не только гладким, но и довольно тяжелым, и долго крутил его в пальцах, то поднося к самым глазам, то отодвигая от глаз на вытянутую руку.
— Видите, Иван Иваныч, золотинки? Видите, как они поблескивают? Прямо как звездочки на темном небе. — Лукьянов не мог не заметить, с каким вниманием, с какой тщательностью Акимов рассматривает этот необычный камешек с золотыми искорками внутри.
— Можете, Степан Димитрич, припомнить, где и как вы нашли камень? — спросил Акимов, встряхивая камешек в замкнутой ладони.
— Конечно, могу! Помню во всех подробностях.
— Очень хорошо. Расскажите, пожалуйста.
— Рассказ короткий, Иван Иваныч. Значит, так: рыбачил я. Ну, помнится, поймал удачно, приехал с плеса. Разделывать рыбу некогда было. Шишка как раз поспела. Орех нужно было обрабатывать. Дай, думаю, рыбу-то пока в садок из лодки пересажу. Вышел на берег-то, начал искать, где мне колышек-то вбить, чтоб прихлестнуть веревкой садок. Как сейчас помню: вода малая была, берега-то сильно обнажились. Ну, в одном месте, вижу, кромка синей плотной глины вылезла у самой воды. Вот, думаю, здесь колышек-то и забью. Сразу от берега глубь идет, рыба в садке дышать будет. Заострил колышек, поставил его острием в глину и ну обухом топора по нему колотить. Бью, бью, а колышек-то пружинит, не идет. Поставил его слегка в наклон, опять колочу, а он не идет — и все тут. Решил я тогда острием топора твердый слой глины пробить. Носком топора-то тюк да тюк. Вижу, топор не палка, берет глину. Взмахнул я посильнее. Вдруг, слышу, топор-то как чиркнет, будто по железу прошелся. Я еще раз ударил. Так скрежетнуло, что а руку отдало. Нагнулся я, нажал топор острием и вывернул его. Вижу, камень выковырял. Длины примерно с мой указательный палец, толщины чуть потоньше ладони и уж так напоминает детскую ножку, что прямо чудеса. Попробовал я его переломить, не тут-то было. Не поддается. Положил я его тогда на доску и на палку, чтоб лежал он на излом. Ударил обухом топора. Переломилось. Посмотрел я на излом-то, а там искорками золото отливает. Ну, думаю, фартануло тебе, Степан. Принес лопату, притащил лоток. Рою и мою. Мою и рою. Переворотил грунту — на десяти конях не увезешь. Ну, хоть бы одна золотинка для смеху нашлась. Пусто! Хорошо, думаю, что не побежал к мужикам хвалиться находкой. Взбаламутил бы народ зазря. И тут ничего не нашли бы, и там бы в кедровниках время прозевали. Да, вот так, Иван Иваныч, с той поры и ношу эту тайну в себе. Один кусочек камня дома держу. Тот побольше этого. А этот, как видите, всегда со мной в кисете. Сказать по правде, не один раз по Венедикту Петровичу вздыхал. Вот, думаю, с кем бы совет поиметь. Может быть, и указал, где наверняка-то золотишко искать.