Голос пугающей пустоты (СИ)

— Ты долбанутая с-сука! — Таргон, с налитыми кровью глазами, бросается к ней, но она успевает отскочить за кресло.
Затем, с халатом нараспашку, она бросается к двери. На счастье, та оказывается не запертой, и она проскальзывает в коридор. Босоножки, которые выдала ей служанка, отзываются от соприкосновения с полом звонким перестукиванием. Таргон бежит следом за ней.
— Ты ответишь мне за все, маленькая шлюшка!
Она заставляет себя не оборачиваться и бежать со всех ног вперед — благо, в этом у нее накопилось достаточно опыта. Позади себя она оставляет коридор, потому лестницу, потом прихожую. Отодвигает входной засов на двери и, пихнув ее с плеча, вылетает наружу, навстречу холоду и людным улицам родного города, нисколько не заботясь о том, как будет выглядеть со стороны. Ее внешний вид волнует ее меньше всего.
Куда больше она переживает, что больше не сможет никому довериться.
Никогда...
* * *
—...Быстрее!
Кто-то тянет ее рывком. Джейл открывает глаза и обнаруживает себя стоящей рядом с лошадью. Та фыркает, стуча копытом о землю, и глядит на Джейл с непониманием — как и она на лошадь. Лишь пару мгновений спустя до нее доходит, что тянет ее не лошадь, а стоящий сбоку мужчина. Один из людей Кройха: кряжистый, с перебинтованным плечом и свирепым взглядом.
Джейл обводит взглядом окружающее пространство. Вокруг отряда вздымаются к небу островерхие холмы, над которыми, высоко в сероватом небе, мигает посреди туч солнечный диск. Она узнает Кройха, Мощного и Проповедника; последний, явно нехотя, развязывает узлы на веревках Теолрина, что выглядит примерно так же, как когда Джейл приходила в себя последний раз — то есть никак. Джейл пытается спросить, что происходит, но из губ вырывается лишь свистящий хрип, отзывающийся болезненной резью в груди.
— Давай, давай, — поторапливает ее сосед, — шевелись, если хочешь жить.
Джейл, наконец, понимает, куда устремлены взгляды большей части членов отряда Кройха, и поворачивает голову в том же направлении. Ее глаза расширяются, когда она видит, что темно-серое, почти черное марево заслонило собой горизонт. Оно грозно гудит, и Джейл невольно вспоминает Щетину Кельма. Они были тогда буквально на волосок от смерти... Может, для всех было бы лучше, если бы все закончилось там?.. Ну уж нет. Чушь.
— Коней в поводу и бегом! — срывается на крик Кройх. — За этой грядой должен быть рудник.
Хватка держащего ее мужчины ослабевает, и Джейл едва не падает. Она шмыгает носом и с трудом восстанавливает равновесие. Ее левая рука безвольно свисает вдоль тела; любое неосторожное движение отзывается в ней жгучей болью. Нужно бежать... Джейл догадывается, насколько тяжело ей будет даваться каждый шаг. Каждый вдох. Каждое падение...
Впрочем.... Сейчас не тот случай, когда можно выбирать.
Поэтому она собирается с силами, насколько это вообще возможно в ее состоянии, и, пошатываясь, начинает шагать...
* * *
...В базарный день главный рынок всегда забит посетителями до отвала.
Повсюду толкотня и давка. Торговцы заманивают горожан к своим прилавкам, предлагая разномастные товары — от овощей, только-только завезенных с ближайших ферм, до кельментанийских стеклострелов и ковров из залмантрийского ворса. Царит шум, от которого с непривычки может заложить уши. Кто-то торгуется до потери пульса, яростно жестикулируя, кто-то, используя всю мощь своей глотки, расхваливает свой товар, уверяя, что дешевле не найти ни на одном из рынков Кавенгона. Во всем этом хаосе гуляют любители легкой наживы — она видит их по походке, по взглядам, украдкой бросаемым к плохо закрепленным кошелям. В иной день она и сама попытала бы счастья срезать у кого-то кошелек...
Но не сегодня.
Она двигается по рынку вместе с толпой, время от времени делая вид, что хочет что-то купить: не то кусок козьего сыра, не то оконную раму из синего стекла. Однако ее взгляд все время возвращается и приковывается к двоим, что идут на некотором расстоянии впереди. Один из них — мужчина, с легкой проседью в волосах, одетый в отороченный мехом плащ. Другая — девушка, которую он, мило улыбаясь, ведет под руку. Хотя нет, не девушка. Девочка. Скорее всего, не старше одиннадцати.
 
Ее ладони нервно сжимаются в кулаки, но она заставляет себя успокоиться и не делать глупостей. Она слишком долго выслеживала этого ублюдка, чтобы все испортить раньше времени. Мужчина продолжает вести девочку за собой, то и дело склоняясь и что-то шепча ей на ухо. Девочка робко улыбается в ответ; она вся чумазая и одета в обноски. Должно быть, тоже пообещал ей еду, возможность помыться и чистую одежду.
Что-то надрывается внутри нее от осознания этого.
Она ускоряет шаг и, обогнув нескольких человек, оказывается практически за спиной у преследуемых. Потом поворачивается, чтобы отыскать взглядом двоих мальчуганов, что ошиваются невдалеке. Ей не очень хочется просить кого-то о помощи, но насчет этих она, по крайней мере, может не сомневаться: за пару голубых стекломонет они сделают все, как надо.
Она кивает, подавая знак, и мальчуганы бросаются вперед. Она делает глубокий вдох и скользит правой рукой к перевязи на поясе. Ее пальцы охватывают самодельный «кинжал»: костяная рукоять, к которой прикреплен хорошенько заточенный синий осколок, заостренный на конце. Она потратила много часов, создавая свое оружие, и надеялась, что они прошли не напрасно.
Толпа резко останавливается, словно напоровшаяся на сушу волна, когда двое мальчишек, встав посреди прохода между прилавками, начинают мутузить друг друга с криками и яростным остервенением. Никто не спешит разнимать их — то ли не желая попасть под горячую руку, то ли желая посмотреть, чем все закончится. Она протискивается вперед и оказывается за спиной мужчины, что, как и прочие, повернул голову, чтобы понаблюдать за дракой.
Она достает кинжал, медленно и неотвратимо. Потом подается корпусом вперед и осторожно поднимает руку с оружием, так, чтобы не заметили соседи.
— Любишь безнаказанно насиловать маленьких девочек? — шепчет она мужчине на ухо. — Полюби и это.
И, прежде, чем тот успевает развернуться, она всаживает ему кинжал под ребро. Синий осколок с легкостью пронзает плащ и прочие слои одежды, и входит в тело. Мужчина, наконец, оборачивается к ней. В его глазах застывает ужас узнавания.
Она ухмыляется ему в лицо — так же, как тогда делал он.
Потом достает кинжал и, чуть отдернув руку, всаживает его снова, под соседние ребра.
Губы мужчины беззвучно дергаются. Плащ начинает пропитываться кровью. Девочка, которую он держал за руку, поворачивается; ее глаза в изумлении расширяются.
— Все будет хорошо, солнышко, — произносит она, склонившись к девочке. Она чувствует себя матерью, отчитывающей неразумное чадо — хотя старше этой девочки года на два-три, не больше. — Просто не связывайся с теми, кто скажет, что хочет тебе помочь. В этом мире каждый сам за себя — и никак иначе.
Потрепав девочку по плечу, она быстро вытирает кинжал о тряпку. Тут же прячет его за пояс и уходит, не дожидаясь, пока тело Таргона начнет заваливаться. Она уже знает, что будет дальше: крики, полные искреннего возмущения, попытки найти виновного, возможно, даже погоня за ней... Все это нисколько ее не волнует.
Ее дыхание становится спокойным, а на лице застывает улыбка облегчения.
Теперь она знает: убивать может быть приятно.
  
Глава 25
 
Клэйв хорошо помнил тот день, когда твердо решил, что станет стеклосборщиком.
Ему было лет пять, может шесть. На праздник Очищения мать привела его в Святилище Восьми, главный храм Дар-на-Гелиота, ломящийся от наплыва горожан, что совершенно внезапно стали истово почитать Небодержцев и строить из себя порядочных, добродушных, почти что святых людей. Он помнил, как от беспощадной толкотни и духоты у него кружилась голова, как от терпкого фимиама хотелось чихать, и как какая-то пожилая барышня влепила ему затрещину, когда он, вырвавшись из-под маминой опеки, попытался пробраться на галереи. Ему было скучно, невыносимо скучно; а когда мама пыталась объяснять происходящие где-то впереди священнодействия с отсылками к Священным Летописям Инхаритамны и Небесному Катехизису — вдвойне скучнее.