"Фантастика 2024-5". Компиляция. Книги 1-25 (СИ)

Я негромко хмыкнул, но от комментариев воздержался. Легко говорить, что я был не прав. Особенно сейчас, когда все уже осталось в прошлом… Легко обвиняюще тыкать пальцем в ошибки, рассматривая их с высоты прошедшего времени. Особенно если это чужие ошибки… Легко судить, глядя на события со стороны.
А что бы ты сделал, оказавшись на моем месте, инквизитор?.. И не надо оправдываться тем, что ты никогда бы на нем не оказался. Это не ответ. Это всего лишь попытка уйти от ответа.
Свет и Тьма. Две противоборствующие силы, два вечных начала. И дарованное каждому человеку право самостоятельно выбирать свой путь между ними. Никто не вправе вмешиваться в это. Ни человек, ни даже Господь Бог. Каждый сам должен найти свой путь: к свету или во тьму.
Церковь не права. Тьма тоже имеет право на существование. Если не будет тени, никто не поймет, что такое свет. Но и тьма не может существовать сама по себе. Оба начала вечны и неуничтожимы. Оба начала равноправны. И нам выбирать, что с их помощью можно строить. Только нам. Какой будет земля — решать людям. Не Богу. Не Люциферу. Людям!
Быть может, мы приходим в мир именно для этого — чтобы выбирать?.. А может быть, во мне сейчас просто говорит голос тьмы, безмолвно нашептывая то, что я хотел бы услышать?.. Кто скажет? Кому можно верить?
Я молчал, глядя на верховного инквизитора.
Да, верховному инквизитору Челябинской епархии отцу Василию далеко до той же матери Ефросиний. Она бы смогла меня понять… Почему-то я был уверен: смогла бы. Наверное, именно этим святые и отличаются от простых смертных — способностью понимать. Не призрачным эхом божественных сил и колючим синим льдом во взгляде, а именно умением понимать людей. Если это так, то мне лично святым не стать никогда. Я настолько далек от этого, насколько это вообще возможно.
— Что вам надо? — устало спросил я. — Зачем я здесь? Ну, арестовали вы меня — так ведите прямиком в подвалы. К чему весь этот разговор?
Верховный инквизитор едва заметно улыбнулся. А как же, сумел-таки расшевелить этого молчуна. Два — один в его пользу.
— А может быть, мне просто захотелось поболтать с умным человеком? Отвлечься? А то все работа да работа. — Отец Василий широким жестом обвел устилающие стол многочисленные документы. — Бумаги, бумаги и бумаги…
— Судьбы, судьбы и судьбы, — подхватил я. — Только скажите еще, что вам не нравится сопутствующая этим бумагам власть. Единолично решать, кому жить, а кому гореть в крематории, — разве это не удовольствие?
Отец Василий кисло поморщился.
— Ты делаешь из меня прямо какого-то монстра… На самом деле никакой особой власти у меня нет. Все эти документы, — инквизитор прихлопнул ладонью стопку сдвинутых на край стола папок, — на самом деле не более чем мусор. То, о чем в них пишут, подчас не стоит даже истраченных чернил. И вся моя власть кроется в том, чтобы решить, куда их отправить: сразу в мусорную корзину или сначала все же в архив, где они будут пылиться лет двадцать, пока не пойдут в печь за ненадобностью.
Я не стал спорить. Просто пожал плечами. Может быть, и так. А может, и нет… Только вот насчет власти не надо. Церковь сейчас — главенствующая сила в городе. А инквизиция — ее основной силовой орган, облеченный немалыми полномочиями, самостоятельный и в борьбе за чистоту человеческого рода фактически не подконтрольный даже высшему церковному собору.
Если право за одно только инакомыслие отправлять людей на смерть рассматривается как отсутствие власти над ними, то тогда верховный инквизитор не ошибается — у него ее действительно нет.
В ответ на мою снисходительную усмешку отец Василий хмуро смерил меня взглядом.
— Не веришь?
— А должен? — Я поднял руку и будто бы машинально пробарабанил пальцами по столу. Торчащие за спиной охранники мне не мешали… Чудненько. — Даже с учетом нашей предыдущей встречи?
Инквизитор едва заметно поморщился и отвел взгляд. Отлично. Значит, воспоминания все еще его беспокоят… Только вот не поступаю ли я себе во вред, пытаясь их разворошить?
 
М-да, напоминая человеку, в чьей власти в любой момент послать меня на казнь, об истоках нашей вражды, я тем самым не приобретаю в его глазах никаких дополнительных очков… Но, в конце концов, почему бы и нет, если человек сам напрашивается? И вряд ли на самом деле я так уж сильно рискую. Уверен, верховный инквизитор уже имеет на мой счет соответствующее решение. И каково бы оно ни было, сомнительно, что его мнение переменится всего лишь из-за нескольких слов, сколь бы вызывающе и дерзко они ни звучали.
— Вообще-то это уже твое дело. — Отец Василий раздраженно дернул плечом. — Можешь верить или не верить, это касается только тебя самого. Но я все равно скажу… В прошлый раз ты поступил правильно. В соборе многие с этим согласны. И, знаешь, я — тоже…
— Что не помешало вам выступать за мою смертную казнь.
— Конечно. — Отец Василий согласно кивнул. — Конечно! Ты был прав, я не отрицаю. Но только вот сколь бы справедливой и чистой ни была твоя цель, она не может оправдать средства. Ты, Суханов, принял тьму. Ты убивал тех, кто мешал тебе идти вперед. Вспомни того священника, моего коллегу и брата по сану. Он принял смерть от твоей руки. Здесь, в этом самом кабинете, на этом самом месте… Я голосовал за твое наказание, потому что не считал правильным даже ради самых светлых идей идти против закона.
Я промолчал. Конечно, сказать можно было многое. Оправдываться, выговаривать, обвинять собеседника в его собственной небезгрешности, спорить.. Вот только это не так просто — отстаивать свою правоту, в глубине души при этом осознавая, что на самом-то деле ты все-таки виновен. Но хуже всего слышать при этом тонкий голосок совести, нашептывающий в ухо: «А ведь в чем-то он прав, человече. Согласись, крови на твоих руках немало. И ты на самом деле заслуживаешь воздаяния за свои грехи»…
Верховный инквизитор развел руками:
— Собор постановил не вмешиваться, оставить все как есть и проследить за тем, что будет дальше. Свою вескую и решающую речь сказал патриарх. Моим словам не вняли… И ладно. И пускай. Я подчинился общему решению, хотя, видит Бог, оно мне не нравилось. Я вычеркнул твое имя из наших списков, позволяя чистильщику Суханову превратиться в местную достопримечательность: официально зарегистрированного бездушного, легального последователя тьмы, любимчика инквизиции… Но прошел год, и все началось заново. Очередной кризис. И снова все нити тянутся к тебе. Но на этот раз все будет иначе. Мать Ефросиния полагает, что тебя нужно оставить в покое и позволить действовать самостоятельно. Но я так не думаю. Может быть, ты, конечно, и сможешь как-то выправить разрушившееся равновесие и тем самым снова спасти всех нас. Может быть… Но какова будет цена? Сейчас, когда тьма в тебе набрала полную силу и нагло глядит на мир через твои глаза, какую цену она запросит? Сколько жизней, сколько душ понадобится, чтобы ее улестить? Или же ценой станет весь мир?.. Я просто не хочу рисковать.
До побеления пальцев стиснув край стола, инквизитор подался вперед. И на этот раз я не смог выдержать его взгляд. Отвел глаза первым.
— Фактически это все, что я хотел тебе сказать. Остальное будет зависеть только от тебя самого. Будешь ли ты сотрудничать добровольно или нет. Выберешь ли ты путь к свету или продолжишь схождение во тьму. Останешься в живых или нет. Все в твоих руках. Но я со своей стороны сделаю все, чтобы не дать сгинуть тому, что мы построили за тридцать прошедших со Дня Гнева лет. И приложу все усилия ради того, чтобы то же самое можно было сказать о тебе… Свет и тьма, Суханов. Выбирай: свет или тьма.
Я облизнул пересохшие губы:
— А если выбор будет заключаться не в этом?
Инквизитор невесело улыбнулся.
— А другим он быть просто не может. Любой человеческий поступок в итоге сводится к одному: свет или тьма. Что-то получает преимущество, что-то слабеет. Делая свой шаг, выбирай, на какой камень ты при этом ступишь: на белый или на черный.