Не оставляй меня, Малыш!
Он покачал головой.
— Даже тюремный срок когда-нибудь кончается. Я же не прошу ничего, кроме как разрешения войти в квартиру.
Женя быстро оглянулась на плотно закрытую дверь комнаты. На лице у нее отразилось сомнение.
— Ты что, не одна? — догадался Алексей. — У тебя мужчина?
— Как ты сказал? — переспросила она и вдруг расхохоталась, неудержимо, весело. Щёки её порозовели, поза стала более непринужденной.
Алексей глядел на нее с недоумением.
— Ты… чего? Что с тобой?
Женя, продолжая смеяться, отерла ладонью выступившие на глазах слезы.
— Ой, ей-богу, умора. — Она посторонилась, освобождая дорогу. — Ну проходи. Проходи, раз пришёл.
Алексей неуверенно переступил через порог.
— Почему ты смеёшься?
— Чтоб не плакать. — Женя перестала хохотать так же резко, как начала. Ее лицо вновь стало серьезным и замкнутым, только глаза слегка поблескивали. — О каком мужчине ты говоришь? Посмотри на меня. Внимательно смотри, если у тебя еще хорошее зрение! — Она повернулась к нему одним боком, потом другим, будто демонстрируя новое платье. — Мне сорок, а выгляжу я на шестьдесят. Жирная, страшная, да… и не в том дело, — она безнадежно махнула рукой, — внешностью можно заняться, что-то под править, что-то подмазать. А вот нутро… нутро, Алеша, нс омолодишь, как ни старайся. Внутри я давно старуха древняя, не тянет меня на мужиков. Единственный, кто был — это ты. Насытилась по горло, не хочу больше.
Алексей чувствовал, как его охватывает глубокая тоска, но в то же время понимал, что должен выслушать Женю, всё, что она ему скажет, всё, до последнего слова.
— Лида… дома? — спросил он глухо, когда та умолкла.
— Вот оно что, — Женя понимающе кивнула, — вспомнил наконец. Поздновато что-то.
— Ты сама хотела, чтоб так было, — не выдержал Алексей, — сама не пускала меня, бегала, скрывалась.
— А что надо было делать? — запальчиво произнесла она. — Ждать, пока ты нас укокошишь? Я и сейчас тебя боюсь, честное слово, через столько лет. — Женя устало ссутулилась, опустила плечи. Стояла, понурив голову, старая, несчастная, пронзительно одинокая.
У Алексея перехватило дух от жалости и стыда. Надо было что-то сказать, как-то утешить её, успокоить.
— Женя, — он осторожно дотронулся до её плеча и тут же почувствовал, как она вся сжалась, ощетинилась, будто ёж, — Жень, давай не будем вспоминать старое. Я хочу увидеть дочь. Пожалуйста, прошу тебя.
— Лида занята, — проговорила Женя, и тон её больше не показался Алексею враждебным. Просто равнодушный, нейтральный тон, без особой приветливости, но и без явной неприязни. — У неё сейчас друзья из лицея. Подождешь?
— Если позволишь.
— Чего уж, — она захлопнула дверь у него за спиной, — идем на кухню, что ли, посидим Только обувь сними, у меня ковры.
Женина кухня оказалась чистенькой и уютной. Она выглядела довольно просторной, несмотря на малый метраж, в обстановке чувствовался хотя и скромный, но достаток; стены украшали новенькие, нарядные обои, на полу лежала кафельная плитка, в углу высился большой новый холодильник. Кухонный гарнитур гоже был модный, новый с иголочки, в углу у окна стояла замысловато расписанная напольная ваза с колючим камышом на тонком стебле.
— Присаживайся. — Женя пододвинула Алексею крепенький сосновый табурет и распахнула дверцу холодильника. — Есть будешь?
— Нет, что ты, я сыт.
Она подняла голову, во взгляде её проскользнула беззлобная насмешка.
— Не больно заметно. Вид у тебя, как у пса бездомного. Все хлещешь водочку? Вот уж верно, наградил Бог здоровьем — другой от такой жизни давно бы копыта отбросил, а ему хоть бы хны. У меня рассольник и котлеты, твои любимые, куриные.
Алексей ничего не отвечал, глядя, как Женя не спеша достает из холодильника вместительную кастрюлю и сковородку, ставит их на плиту, щёлкает зажигалкой.
Она слегка убавила огонь и уселась за стол напротив него. По-бабьи подперла щёку ладонью, знакомым движением откинула со лба челку.
— Как живешь то. рассказывай?
— Нечего рассказывать, — мрачно произнес Алексей, — плохо живу. Оттого и пришел.
— Сам виноват, — спокойно проговорила Женя, — захотел бы, всё могло иначе быть.
Алексей моментально почувствовал, как закипает в нем давнишним обида.
— Не могло быть иначе! Не могло! Ты первая начала. Если бы тогда, в восемьдесят девятом, не уперлась, поехала бы вместе со мной… А! Да что об этом говорить! — Он с досадой махнул рукой.
— Вот здорово, — Женя резко выпрямилась на табурете, её глаза зажглись злым азартом, — по-твоему, выходит, я крайняя? Бросила тебя, бедненького на произвол судьбы, а сама умыла руки? А что было до твоей вшивой Песчанки — это ты забыл? Скажешь, я мало ждала? — Она принялась с ожесточением загибать пальцы. — Сначала четыре года до свадьбы, потом в Нарофоминске в общаге торчала, вместо того чтобы нормально учиться. А те два года, что ты в Афгане был, до сих пор по дням помню. Да что там по дням — по часам. Ребенок крошечный, орет, а у меня молока нет, врачи сказали — на нервной почве. Похудела, как скелет, с утра до вечера только одна мысль в голове: живой ты там или нет?
— Но ты ведь знала, за кого выходишь замуж. Знала, что придется ждать, скитаться. Все это знают, все, кто связывают судьбу с военным.
— Да, знала! Но не представляла себе, что терпеть придется так много. И потом, если бы я была одна, тогда другое дело. А тащить Лидочку с ее непрекращающимися ангинами из Москвы в какую-то Тмутаракань — на такое никто бы не решился, ни одна мать, уверяю тебя!
Послышалось угрожающее шипение, из-под крышки кастрюли выбежала на плиту золотистая жидкость.
— Вот черт! — Женя вскочила и повернула конфорку. Достала с полки тарелку, плеснула в неё полный половник, поставила на стол перед Алексеем.
— Ешь!
Тот невесело усмехнулся.
— Спасибо, что-то не хочется.
— Ешь, говорю! — Женя тяжело опустилась обратно на табурет. Глаза ее потухли, у губ залегли две горькие складки.
Алексей покорно взял в руку ложку.
— Ты мог бы остаться с нами, ради ребенка Однако ты не захотел. — Женя сосредоточенно рассматривала яркую клеенку на столе, ее руки нервно теребили край халата. — Мне все советовали подать на развод, все — мать, друзья, коллеги по работе. Теперь я понимаю, что они были правы и желали мне добра. А тогда… тогда я не послушалась их. Продолжала ждать, как последняя дура, надеялась, что ты опомнишься, вернешься к нам. И дождалась. — Голос ее задрожал. Она шмыгнула носом, достала из кармана платок, звучно высморкалась. — Знаешь, что мне захотелось сделать, когда я увидела тебя на вокзале? Плюнуть в твою пьяную рожу, развернуться и уйти. И больше никогда не вспоминать о том, что между нами было. Ты и на ногах-то не стоял, тебя волокли под руки. А эта наглая блядь, проводница, еще ухмылялась, глядя на меня, и махала тебе вслед ручкой. Я потом дома открыла твой чемодан — а там шаром покати. Славно погуляли!
— Зачем ты сейчас мне все это говоришь? — Алексей поморщился. — Будто можно что-то изменить. — Он подул на обжигающе горячую жидкость в тарелке.
— Ты прав. Изменить ничего нельзя. И тогда было нельзя — я хочу, чтобы ты понял это и перестал меня упрекать.
— Я не упрекаю тебя.
— Неправда. Ты считаешь меня предательницей, но это не так. Не так! Я делала, что могла. Я привезла тебя домой в бессознательном состоянии, я пыталась тебя лечить, заставить жить по-людски — всё было без толку. А что ты вытворял с нами, какие закатывал скандалы, помнишь? Помнишь, как соседи, уставшие слушать крики за стеной, написали жалобу в милицию, к нам приходил участковый, и я врала ему, что упала с лестницы? Я понимаю: нервы, ранения, контузия, но Владик Сидоренко тоже служил в Афганистане, и ничего, нормальный мужик, вернулся, занялся бизнесом, сейчас у него две квартиры и дом загородом.
— Твой Владик Сидоренко не воевал, а сидел вставке главного военного советника. В бане спину тер руководящему составу и сам себе выписывал представление к орденам.