"Фантастика 2023-156". Компиляция. Книги 1-20 (СИ)

Часов через десять все, кроме Саблина (он продолжал спать, утомленный до невозможности), собрались в уютной кают-компании. Асташевский, как всегда, нахально занял единственный диван, который оказался для него явно маловат. Остальные уселись в креслах. Перед ними на стене блестел бесчисленными огоньками широкий экран. Приглядевшись, можно было легко обнаружить, что некоторые огоньки заметно перемещались — это были крупные астероиды.
После долгой напряженной паузы первым заговорил Поплавский.
— Полет до Цереры продолжится еще дней десять, поскольку этот астероид находится в глубине пояса, почти посредине между Марсом и Юпитером. Времени у нас предостаточно, чтобы все обдумать и обсудить. Но сначала я хочу спросить вас, братцы, — а кто-нибудь знает хоть что-то о колонистах Цереры?
Спасатели переглянулись.
— Кажется, я слышал о какой-то Новой Утопии… — нерешительно произнес Мирзоян. — Но толком ничего не знаю. А ты, Вадим?
Асташевский, полулежащий на диване, словно шах, развел могучими руками.
— Знаю, что на Церере поселились какие-то то ли сумасшедшие, то ли ненормальные, — сообщил он. — Или наоборот.
Марта и Корин промолчали — они не могли похвастаться даже такой «исчерпывающей» информацией.
— Прекрасно, — усмехнулся Поплавский. — Земные и внеземные СМИ, как я вижу, постарались на славу. Замолчать такой грандиозный эксперимент — это надо уметь. Надеюсь, хотя бы имя Андрея Селивестрова вам известно?
— А как же, — заметно оживился Асташевский. — «Рерих XXI века» — так его, кажется, называли?
— Точно, — кивнул Поплавский. — Философ, художник, ученый, путешественник — словом, очень колоритная фигура. Мы познакомились лет шесть назад на Марсе. Кстати, Игорь, он был одним из ближайших друзей Литвинова.
— Да, конечно, я помню! — ответил Корин. — Когда-то в молодости это была неразлучная троица: Литвинов, Стельмах и Селивестров. У последнего было даже какое-то странное прозвище… вспомнил — капитан Грант. Кажется, он заработал на своих картинах огромное состояние и все потратил на научные исследования. Его идея фикс — создание колонии в космосе, где люди очистятся от врожденного греха и дадут начало новому виду хомо сапиенс. Так?
— Очень приблизительно, но не так уж далеко от истины, — согласился Поплавский. — Интересно, а как относился к идеям Селивестрова Литвинов?
Корин пожал плечами.
— Да мы и говорили на эту тему всего пару раз, — признался он. — Если в двух словах, то Литвинов недоумевал и восхищался одновременно. Называл блаженным идеалистом, но считан, что без таких людей человечество быстро одичает, а то и вовсе оскотинится. Он говорил, что Грант — человек идеи, а себя и Стельмаха относил к людям дела. Вот и все, что я знаю.
Поплавский молча кивнул. Он обвел друзей задумчивым взглядом, пожевывая губы, словно не зная, с чего начать.
— Был, знаете ли, давний и знаменитый спор между Львом Толстым и Ильей Мечниковым. Великий писатель считал, что человек создан Господом, а следовательно, изначально совершенен и лишь сам себя испортил неверным образом жизни. Он ратовал за гармоничный образ жизни, когда человек ежедневно восемь часов должен заниматься простым физическим трудом, и лишь четыре — умственным: читать Библию, заниматься нравственным самосовершенствованием. К наукам же, особенно фундаментальным, Толстой относился с подозрением и называл ученых тунеядцами.
А вот биолог Мечников смотрел на эту проблему совсем иначе. Он полагал, что человек — существо, которое унаследовало от животных некоторые черты организации, ставшие источником его несчастий.
— Ты имеешь в виду всякие там рудиментарные органы, вроде аппендикса? — с иронией прервала Марта. — Этот взгляд давно устарел. Наоборот, доказано, что органы всякие нужны, органы всякие важны. Например, тот же аппендикс играет немалую роль в иммунной системе организма, — это я тебе говорю как бывший астробиолог. Хотя в чем-то Мечников был прав, человек устроен несовершенно. Скажем, он чересчур резко реагирует на боль, даже когда нет никакой угрозы для жизни, а вот любой яд выпьет и не поморщится.
 
— Вот, вот! — многозначительно поднял палец Поплавский. — О том и речь. Человек несовершенен, писал Мечников, и для подлинно нравственного его поведения одного физического труда и чтения Библии мало. Нужно перестроить биологическую природу, что и будет сделано в будущем. Правда, особых рецептов для этой предстоящей переделки Мечников не предложил. Но намекнул, что собака, быть может, зарыта в механизме естественного отбора. Мол, для животных — это основной двигатель эволюции, а в человеческом обществе роль естественного отбора падает. Рано или поздно придется прибегнуть к искусственному отбору, что станет критическим и самым трудным периодом в истории человечества.
Асташевский шумно засопел.
— Знаем, знаем, проходили, — недовольно загудел он. — Мерили уже высоту лба, проверяли на расовую чистоту и идейно-нравственные качества. Интересно, а какой инструмент для отбора придумал Селивестров? Если он собирается отбирать людей будущего по длине усов, я как раз ему сгожусь.
Все рассмеялись, в том числе и Поплавский.
— Нет, брат, — заметил он. — Одними усами здесь не обойдешься. Да и не отбирал Селивестров никого, когда отправлялся основывать колонию в поясе астероидов пять лет назад. С ним полетели около трехсот его верных последователей: мужчин и женщин — тех, кто рискнул поставить над собой эксперимент под названием «Новая Утопия».
— А почему именно в пояс астероидов? — удивился Корин. — Что им, мало места на Марсе или, скажем, на Луне?
— Вот именно — мало, — кивнул Поплавский. — Ты сам недавно там побывал. Как считаешь, можно основать на этих планетах нечто действительно новое? Вот так-то. Зато старое там отлично прижилось: жуткая борьба за кусок посытнее, за место под солнцем, и мы всего этого вволю нахлебались. Так человечество жило и сто, и тысячу лет назад. Религия свою нравственную миссию до конца не выполнила, и это факт. Торговцев однажды выгнали из храма — а чуть позже они вернулись со щедрыми подношениями. И на эти подношения построили второй храм, побогаче, где тем же торговцам отпустили все грехи. Такова история человечества, и в этом его трагедия.
Мирзоян нахмурился.
— Погоди — а при чем здесь спор между писателем и ученым? Что-то я запутался…
— А при том, дорогой Ашотик, что Толстой взывал к врожденному нравственному чувству. Он считал, что можно пробудить у людей, принадлежащих к господствующим классам, их уснувшую совесть. А вот Мечников в это не верил. Он говорил, что врожденное нравственное чувство у большинства людей не может пересилить их же врожденный эгоизм. И кто оказался прав? Возьмите нашу многострадальную Россию. Сколько в ней за последние два века происходило: менялись общественные строи, церковь то загоняли в подполье, то возрождали; общество то подвергали страшной идеологической обработке, то отпускали без руля и ветрил… И все без толку. Какие бы замечательные программы ни предлагались, все получалось как всегда: элиты работали только на себя, зубами вцепляясь во власть и собственность, и отступали лишь тогда, когда на смену им приходили другие, более сильные и сплоченные. И не важно, как этот строй назывался — феодализм, капитализм или социализм, все равно игра шла, что называется, в одни ворота.
— Хм-м… а что же предлагает Селивестров? — спросил Асташевский. — Прививки, что ли, всем нам сделать? Кажется, у Лема есть такой роман, когда людям делают бетризацию, чтобы они, значит, не смогли бы убивать. Ну и человечество, понятное дело, сразу же захирело.
— Нет, конечно, — усмехнулся Поплавский. — Хотя кое-какое сходство есть. Понимаете, Селивестров долгое время занимался изучением генетической природы эволюции. А попросту, искал ген, который был ответственен за естественный отбор. Конечно, для всех живых существ он жизненно необходим — ведь зародышей всегда намного больше, чем сможет прокормить биосфера. И Селивестров этот ген нашел. Он назвал его «геном борьбы», или «геном зла»…