Проклятье Жеводана
– Столько слышал от отца про этого месье Шафака… – потянувшись, произнес я, прохаживаясь по комнате кузена и пытаясь определить, кому из нас все же выделили покои попросторнее. – Ты думаешь, он к этому причастен?
Кузен вскинул брови и бросил взгляд на приотворенную дверь. Вполне благоразумно опасаясь лишних ушей, Франсуа прикрыл ее, догадываясь, к чему я клоню.
– К исчезновениям наших людей? Да, вполне, – кивнул Франсуа, говоря четко и уверенно, хоть и понизив голос.
Самодовольно пожав плечами, я лишь удостоверился в собственной догадке, и мне было приятно слышать, что мы с кузеном одного мнения.
– Неужели ему выгодно ссориться с людьми, вроде моего отца? – Я прошелся по комнате, направляясь к тому злосчастному кувшину, отражение в котором меня выдало.
– Скорее всего, он нашел более щедрого покровителя, – ответил кузен.
– И менее белого, – добавил я, касаясь кончиками пальцев холодного металла. – Знаешь, а тогда ведь совсем скверная картинка складывается.
Я слегка постучал ногтями по кувшину, и он отозвался сладким распевным звоном.
Франсуа перевел на меня взгляд.
– Тогда выходит, этот месье Шафак в лучшем случае смотрит сквозь пальцы на эти исчезновения, – протянул я. – А в худшем…
– Ты ужасного мнения о людях, братец, – вздохнул Франсуа.
Я пожал плечами, не имея что возразить.
* * *Очень скоро терновый венец мигрени ослаб и спал, и я ощутил долгожданную свободу. Новый прилив сил благотворно прояснил рассудок и оживил притупленные чувства. Первым делом, как и подобает пылкому уму исследователя, пробудилась жажда познания.
Было решено провести остаток длинного дня в изучении волшебного дворца, который столь радушно нас принял в качестве гостей.
Внутреннее убранство поражало, пленило с впечатляющим размахом и щедростью. Мы проходили вдоль арок, выложенных мелкой мозаикой. Их хитрые узоры обманывали мое зрение до такой степени, что отпечаток их, извратив все цвета и переменившись на противоположный, стоял пред моим взором, даже если я смотрел на белоснежную стену или пустой потолок.
Пекло остыло, и меня манил свежий воздух, который присущ жарким приморским городам: мягкий и ласковый. Если я закрывал глаза и вспоминал Марсель, в котором часто бывал, терпкие ароматы быстро уверяли меня, что мы на коварном востоке, вдали от родины, и глаза стоит держать открытыми.
Душистые ароматы расплывались незримым облаком, крадясь в прохладных сгущающихся тенях. Прогуливаясь по крытым балкончикам, мы с Франсуа зашли во внутренний сад с алжирскими пихтами и раскидистыми оливковыми деревьями. Сам дворец окружал нас по периметру и состоял из четырех ярусов, которые стояли друг на друге ровными арками. Перила и перегородки, умело вырезанные из дерева, вились искусными решетками. Белые арки окрашивались в бледно-розовый цвет вечереющего солнца, а над каждой капителью колонн тянулась полоса яркой плитки. Нежное благоухание доносилось с тихим ветерком, который трепал гибкие ветви с узкими сочными листьями.
Рядом со мной сидел Франсуа и чиркал в своем альбоме твердым карандашом. Лишь краем глаза я заметил пару набросков раскидистых оливковых деревьев, что стояли чуть поодаль от нас.
Изначально мы хотели лишь пройтись по саду, но жара уже спала, и мы нашли большее удовольствие, находясь здесь, на свежем воздухе.
– Как думаешь, нам разрешат и тут постелить под открытым небом? – спросил я.
– Думаю, это будет не совсем вежливо, – отозвался Франсуа. – Месье Шафак приготовил для нас прекрасные покои, но в первый же день мы просим гамаки, чтобы ночевать под звездами. Как-то некрасиво получается, не находишь? Я сам отнюдь не против самой затеи и при других бы обстоятельствах попросту не стал бы ждать никакого дозволения – взяли бы сами и натянули гамаки, делов-то?
Я улыбнулся, предаваясь приятным воспоминаниям о наших ночевках на тенистых опушках леса. Кроны ласковым шелестом скрывали наши с кузеном беседы. Сейчас оливковые деревья и кипарисы отнюдь не спешили заглушить наши разговоры. Кажется, деревья напротив притаились, слушая гостей с далекого севера.
– Ты смог бы тут остаться жить? – спросил я кузена.
– Мы едва приехали, – ответил он и пожал плечами.
Альбомный лист перевернулся с сухим шелестом, каким наполняются леса нашей родной Франции поздней осенью.
– А ты бы хотел? – спросил кузен, поднимаясь в полный рост и пересаживаясь на другое место, на этот раз обращая свой взор на низкие кусты с маленькими благоухающими белоснежными розами.
– Я же тебя не об этом спрашивал… – вздохнул я, закатывая глаза.
– Вот как? – спросил Франсуа.
Чирканье карандаша по бумаге не стихало.
– Мой вопрос был не о твоем желании, – протянул я. – Смог бы ты жить здесь? Про себя думаю, что вряд ли. Хотя бы по вине этого беспощадного солнца. Не люблю состязаться, но я, кажется, обгорел сильнее вас обоих.
Я коснулся своих щек и лишний раз убедился, что Алжир в самом деле принял меня и беспощадно заклеймил, и, скорее всего, этим вечером я буду походить на ящерицу во время линьки.
– Я думал, – произнес кузен, – тебе нравится город. Ты так завороженно пялился на местных, на эти улочки, и едва ли проходил мимо миски со здешним угощением, чтобы не стянуть неведомое лакомство и сразу же пробовал его на вкус. В целом Алжир вполне в твоем духе, разве я не прав?
На моих губах сама собой занялась мягкая улыбка, и я чуть заметно кивнул.
– Мне нравится Алжир, но боюсь, он мне не по зубам, – произнес я, на самом деле польстившись на внимание кузена.
Не знаю, что мне понравилось больше: сама фраза, которая так легко и к месту сорвалась с моих губ или тихое бормотание кузена, которое сошло вместе со вздохом, вроде «О боже мой…» или что-то в этом духе – пересмешка оливковой рощицы не дала мне расслышать как следует.
– Только таким соперникам и стоит бросать вызов, как говорит профессор Алье, – произнес кузен. – Иначе…
– …какой вкус от победы над слабейшим? – закончил я.
Мы с Франсуа усмехнулись, и повисла тишина, шелестящая тихим вечерним ветерком.
– А ты хотел бы умереть здесь? – спросил я, краем глаза поглядывая на кузена.
– Боже, – глухо усмехнулся Франсуа, отложив рисование. – Ты позер, Этьен.
Я пожал плечами.
– Вы все задумываетесь о красивой смерти, когда уже поздно, – продолжил я. – Когда вы уже скучный обрюзгший старик, окруженный сердобольными сиделками. Уже слишком поздно, время истекло, и шанс уйти красиво выпадает лишь раз, и то не всем. Я презираю осторожность, которая губит вкус жизни. Нет, Франс, не смотри на меня так! Я совершенно серьезно! Именно смерть и дает нам вкус жизни. Уходить надо на высокой ноте. Клеймите меня безумцем или романтиком, если вам так угодно. Я не мог бы жить здесь – ласковый запах чарующих дурманов и пряностей лишь усыпляет, прежде чем Алжир покажет свои клыки. Нет, я точно не смог бы здесь жить, но с удовольствием умер бы тут.
– По-моему, ты перегрелся, Этьен, – вздохнул Франсуа.
Я презрительно прищурился, что отдалось неприятной болью на моем обгоревшем лице, и отмахнулся.
– Ну, если отбросить поэзию, мы толком не видели город, а завтра отец точно заставит нас заниматься его делами, и там уже праздно не послоняешься, – произнес я и решительно встал в полный рост, о чем скоро пожалел.
Чернота заволокла мне глаза, и понадобилась пара мгновений, чтобы прийти в себя.
– По дороге сюда я видел рынок, чуть выше от порта, – наконец, очнувшись от мрачного плена, произнес я.
* * *На пыльных душных улицах, окутанных пряными благовониями и морскими жаркими ветрами, царила стихийная суета. Такого я не видел ни до, ни после. Толпа была не просто единым существом, она вобрала в себя всю пестроту нарядов, многоголосие окриков и зазываний, тысячи лиц, лоснящихся от влаги в вечереющем янтарном солнце. Смуглые руки алжирцев пересчитывали брошенные на прилавок монеты, и благородный коварный металл пел манящим перезвоном. Слышалась речь, чем-то напоминающая наш родной французский, но притом здешний акцент звучал намного громче, так что ни я, ни кузен не могли разобрать ни слова.