Избранные циклы фантастических романов. Компиляция, Книги 1-17 (СИ)

Не белое, а сероватое, перемешанное с пылью и мелкими дохлыми мошками молоко подействовало совсем не сразу. Более долгой минуты, показавшейся ему тогда целой вечностью, рыцарь стоял, склонившись над шипящей, булькающей, извергающей пузырьки с брызгами лужицей непонятно какого цвета, и ждал, терпеливо ждал волшебного результата. Но вот наконец-то его терпение было вознаграждено, правда, нельзя сказать, что сторицей. Пенящаяся жидкость без остатка впиталась в древесное волокно, явив взору моррона не только чистый-пречистый участок поверхности, но и нанесенные на нее сальным пальцем мага символы, оказавшиеся вовсе не таинственными рунами, а обычными герканскими цифрами да буквами.
«Бери с собой всех! Этой ночью в 2 часа между 3 и 4 башнями на север от восточных ворот… – интригующе началось послание, но тут же неожиданно и закончилось, как будто оборвалось: – …Завтра в полдень на Соборной площади. Будь один!»
Бесспорно, краткость – сестра таланта, но немного растерянному получателю письма, конечно же, хотелось, чтобы торопыга-отправитель проявил чуть больше бездарности и не поленился чуть подольше повозить корявым сальным пальцем по столу, тем более что свободное место позволяло разгуляться…
Нет, с одной стороны, послание было сформулировано предельно четко и кратко – одна лишь суть без лишних слов и неуместных приветствий. Место и время сбора были обозначены. Цель тоже была ясна, как погожий день, – в идеале скрытное, а на деле, как получится, проникновение в Удбиш. Не поленился некромант указать и ожидаемый численный состав предстоявшей встречи. Морроны хотели, чтобы Аламез привел с собой весь свой отряд, всех без исключения бойцов, включая ополоумевшего (кстати, благодаря их усилиям) Крамберга. Однако, с другой стороны, в голове едва закончившего чтение предводителя вольного лесного воинства возникло много вопросов: «Зачем легионерам понадобилась помощь герканских солдат? В качестве подкрепления или лишь для того, чтобы его люди пожертвовали собой, отвлекая внимание шеварийской стражи?» К последнему Аламез был не готов! Он не собирался вести доверявших ему солдат на убой, даже если такой жертвы требовали интересы всего человечества и Одиннадцатого Легиона. Удивило рыцаря и то, почему Гентар назначал ему второе рандеву. «Какой смысл после проникновения в город делить силы, которых не так-то уж много сейчас, а к завтрашнему утру может и вовсе не остаться?» Но более всего не понимал Дарк, как он сумеет незаметно провести отряд к месту встречи. До города от трактира было недалеко, преодолеть такое расстояние почти за полные сутки – сущий пустяк! За это время его можно даже лесными дебрями на брюхах проползти, аккуратно огибая деревеньки и обходя дорожные кордоны. Но вот вокруг крепостного рва под самими стенами шеварийской столицы стояли лагерем вражеские войска. Его люди могли быть невидимыми в лесу, но не на открытом же пространстве…
Одним словом, план соединения двух отрядов был непродуман. У старика некроманта множество разносторонних талантов, но тактическими мелочами великий стратег явно пренебрегал, а может, исключительно по доброте душевной милостиво позволял доводить их до ума непосредственным исполнителям его грандиозных замыслов, таким воякам, как сам Аламез.
Дарк пребывал в недоумении и не знал, что делать, поэтому собирался незамедлительно покинуть трактир и, уведя отряд снова на безопасную стоянку в глубину леса, взять пару-тройку часов для основательного раздумья; возможно, повторно послать на разведку. Так поступил бы любой настоящий рыцарь, окажись он на месте моррона. Однако превратный случай бесцеремонно нарушил планы рассудительного командира.
Внезапно тишину трактира пронзила донесшаяся со стороны леса чересчур громкая и, казалось, совсем неуместная трель соловья, а уже через мгновение дверь корчмы распахнулась, да с такой силой, что чуть не слетела с петель. «Тревога! Шеварийцы идут!» – громко выкрикнул первым ворвавшийся в зал часовой. По тому, как блестели глаза и зарделись щеки обоих взволнованных парней, Дарк без дальнейших разъяснений понял две прискорбные вещи. Врагов было слишком много, чтобы вступать в бой, а шанс незаметно пересечь двор и скрыться в лесу то ли изначально отсутствовал, то ли был безвозвратно потерян из-за непростительного разгильдяйства зазевавшихся на посту дозорных.
 
– Что встали?! Живо дверь подоприте столом, да перед окном не маячьте! – отдал приказ командир, к великой радости солдат, ничуть не потерявший присутствия духа и даже, как им показалось, не капельки не встревожившийся. – Затем марш на кухню! Проверить, где тут черный ход! Если его нет, так сделать!
* * *
Нет ничего более спорного, чем неоспоримые истины, привитые людям с детства. К примеру, любой, от крохотного малыша до престарелого мужа, знает, что мир – это хорошо, а война – плохо, но если как следует поднапрячь мозги и вдуматься в суть вещей, определение получится не столь уж и однозначным. А иначе откуда в нашей жизни столько и не «белого», и не «черного», а «грязновато-серого», приносящего не только вред, но и немного пользы?
Во-первых, хоть крови на войне, бесспорно, больше, чем в мирной жизни, но зато процесс пролития пота приобретает более ощутимый смысл. На пашне иль в ремесленном цеху бедняк трудится на благо хозяина, в военные же времена исключительно ради собственной пользы – чтобы выжить, избежать смерти от вражеского копья или меча.
Во-вторых, в спокойные времена труд крестьян и ремесленников кормит знать, на войне же богатым сословиям приходится чуток поумерить аппетиты и даже слегка подраскошелиться, а иначе ослабшие руки оголодавшего бедняка не будут способны держать оружие и защищать их добро.
В-третьих, мир – пора молчаливых компромиссов и стоического долготерпения голодного большинства ради блага сытых меньшинств; война же, наоборот, обостряет давно назревшие конфликты и заставляет предпочитающих обычно позабыть о них людей найти какое-никакое решение игнорируемых проблем.
В-четвертых, война, как лакмусовая бумажка, проявляет людскую сущность. На войне сразу становится явным, кто человек с большой буквы, а кого и человеком-то трудно назвать; кто, не жалея жизни, борется за счастье близких, а кого заботят лишь целостность и комфорт собственной шкуры.
В-пятых, война дает шанс рабам обрести свободу, а представителям низших сословий достичь благополучия и величия высших. Только на войне у любого солдата появляется шанс заслужить «белые шпоры» и променять дырявенькую кольчужку пехотинца на блестящие рыцарские доспехи. Только война дает шанс беднякам проявить себя и смыть позорное клеймо раба или слуги, поставленное на них с момента рождения.
И, наконец, в-шестых, пожалуй, самое большое преимущество военной поры состоит в том, что она во многом уравнивает сословия. Шанс погибнуть в бою почти одинаков что у рыцаря, что у обычного пехотинца, ведь стреле без разницы, чью грудь пронзить, а меч в сражении опускается на голову первого, кто встретился на пути. Война не разбирает, кому дарует смерть иль мучения, но заставляет терпеть лишения и трудиться всех: привыкших к праздности вельмож, не знающих обычно роздыха бедняков. Особенно это заметно в походах, когда командирам приходится сражаться наравне с солдатами, есть с ними из одного котла, спать под одной дырявой крышей на кишащем клопами и прочими паразитами лежаке, вместе махать киркой или лопатой, возводя укрепления и хороня погибших после очередного сражения…
Наглядным подтверждением последнего аргумента мог бы стать похоронный ритуал, прошедший однажды ранним утром на тихой лесной поляне в пяти-шести милях к югу-юго-востоку от Удбиша. Добрых полторы дюжины человек совместно трудились не покладая рук и не жалея запачканных травою да землей портков, когда рыли огромную яму – братскую могилу для пока еще покоящихся на прикрытых мешковиной подводах трупов. В одной разношерстной похоронной команде, сформированной неизвестно кем и когда и явно не имевшей никакого отношения ни к столичным властям, ни к шеварийской армии, трудились не только крестьяне с ремесленниками да прислуга ближайшего трактира, но и уважаемые зажиточные господа во главе аж с настоящим дворянином. Все они наравне стояли по колено в грязи и усердно махали лопатами, выгребая из ямы под мелким, противным дождем вязкую черно-коричневую массу, более походившую на строительный раствор, нежели на землю.