СССР: вернуться в детство 2 (СИ)
Но помимо опасности заболеть после покойника меня волновали и другие вещи. Помните концепция Пятачка, да? «Я очень маленькое существо». И меня, как маленькое существо, очень волновала перспектива грядущего существования в этом большом и странном мире. Сколько там Андропову осталось? Потом такой же мимолётный Черненко (про которого, кстати, ходили упорные слухи, что именно он Андропова и уработал) — а следом Горбач и вечно пьяный Ельцин. Куда как лучезарно! Как говорится, «оба хуже».
Стоит ли что-нибудь предпринимать в связи с этим? Эта назойливая мысль комариком звенела на заднем плане сознания, чем бы я ни занималась. И следом за ней хвостами: пока дед жив… пока его влияния и связей хватит на то, чтобы сместить центры тяжестей в завязанном клубке вероятностей — или хотя бы подтолкнуть… пока мы рядом…
Можно было не делать совсем-совсем ничего, тупо сидеть, смотреть на реку, в надежде на внезапный труп какого-нибудь врага. Или бабочек идти топтать, следуя теории всеобщей взаимозависимости? Тут главное, пока ты за бабочками гоняешься, чтоб тебя самого́ шальным бревном не пришибло…
Одним словом, как-то пребывание в гостинице «Космос» и ощущение от ненавязчивого присмотра КГБ на меня странно повлияло. Пошатнуло мою решимость заниматься исключительно семейным выживанием и ни во что не лезть, мда.
Я не могла определиться несколько дней. А потом подумала: да какого хрена, блин? Не попробую — всю жизнь ведь терзаться буду, правильно? И вообще, ради чего-то же всё это должно было случиться? Ну, в смысле — возврат мой и сохранившаяся память о будущем?
К этому выводу меня подтолкнула ещё и удачная ситуация.
Мама с Женей опять в Москву уехали. Кто-то им сказал, в какой магазин можно ломануться, чтобы, постояв в очереди, ухватить кроссовки «почти что настоящий адидас», сине-белые такие. И они понеслись. Я там, понятное дело, была не нужна, и осталась с бабушкой и дедом. И вот бабушка пошла обед готовить, дед над какой-то книжкой сидел (подозреваю, что больше думал, чем читал), а я рисовала…
КРОТ
Тяжело быть ребёнком. В смысле — в моей ситуации. Сколько раз я читала всякие попаданческие книжицы, где герой (обычно мужескаго полу), попадая в детское тело, с восхитительной лёгкостью встраивается в это вот всё, ведёт себя естественно (сообразно возрасту) и ни у кого никаких подозрений не вызывает. У меня так не выходило никак.
Нет, меня страшно радовало, что коленки не хрустят, сердце не ноет и глаза прекрасно видят! И вообще, хвост не отваливается, мдэ. Но вечно представляться маленькой девочкой — ой, неть! Увольте-с. Я вообще вру плохо, это у меня требует максимального сосредоточения всех ресурсов, и всё равно результат не гарантирован. Поэтому я просто старалась вести себя прилично (о, Господи…) и больше молчать (как вы могли заметить, здесь я тоже не показываю высший пилотаж, ибо сдержанность — не мой конёк).
Но если надо было выступить ребёнком, это обычно прокатывало. Даже с теми, кто уже имел счастье со мной общаться. Выглядело это со стороны, наверное, как возвращение в естественную форму. Типа, пыжилась-пыжилась девочка, да и перестала. Ну, вот и молодец, давно бы так.
Главное в этой ситуации было не сбиваться на сложные фразы.
— Деда, а крот — это же зверь такой? — спросила я.
Дед Али посмотрел на меня удивлённо:
— Зверёк, да, не очень большой, — он показал руками, — под землёй ползает, портит огороды.
Я посопела, как будто соображая.
— А в кагэбэ есть огороды?
Взгляд деда изменился:
— Как?
— В КГБ, — чётче сказала я, — я слышала, когда мы в парке гуляли. Там два дядьки стояли. И один сказал, что у него в КГБ крот наклёвывается, целый полковник. А кроты что — клюют?
Дед Али посмотрел на телефон, и я поняла, что и его тоже слушают. Всех, видать, ответственных слушают. И брякнула:
— Они Андропова убрать хотят. А кто это — Андропов?
Дед стремительно подошёл ко мне и слегка встряхнул за плечи:
— Ты где это слышала?
— В Москве, — захлопала я глазами, — в парке. Мама с Женей на колесо обозрения пошли, а я внизу ждала, у ограды. А там кусты и клумба. Я хотела цветы понюхать, а они там стояли, дядьки два. Они меня не видели, а я услышала. Там ещё какого-то доктора обсуждали, который дал добро на операцию. Он хирург, наверное, раз «операция». И мне интересно стало, почему доктор — и вдруг крот? Может, он ветеринар?
— Так, сядь-ка вот тут и пока ничего не говори, поняла?
— Ага.
Он так же быстро вышел и вернулся через пару минут с мужиком помоложе.
— Она? — спросил второй.
Я сидела, чинно сложив руки на коленях и думала: блин, не зря ли всё это начала?
Дед молча кивнул и жестом велел мне обуваться. Заглянул в кухню:
— Рая, ты не теряй нас, мы с Ольгой немножко погуляем.
Мы вышли из подъезда — никаких тебе чёрных воронков и прочего — прошли метров четыреста и вошли в почти такой же жилой дом, как дедов. Так, похоже, железных решёток, застенков и подвалов сегодня не предвидится.
Квартира на втором этаже. Дверь не заперта, явно нас ждут. Однако же, за собой мужики закрыли. Хозяин тоже был помоложе деда, лет где-то шестьдесят. Встретил нас радушно, без вот этих страшных многозначительных взглядов, сразу пригласил за стол, чай пить.
— А молоко у вас есть? — спросила я. Нельзя было не спросить, я всегда спрашиваю.
— Есть и молоко, — гостеприимно расплылся он, — ты к пирогам как относишься?
— Очень уважительно.
— Ну, вот и отлично! Садись, поболтаем. Пироги у меня знатные, с яблоками…
В общем, дядька работал как хороший психолог: расположить, успокоить, завязать нейтральную беседу. Потихоньку он выспросил у меня всё про выдуманных мной «ветеринаров». Я пила чай и жевала пироги, болтая ногами. Дед и второй дядька тоже чай пили и всё молчали. Я долго и поэтапно «вспоминала подробности». В итоге выдала им, что «доктор», одобривший операцию — Черненко. Негр, наверное.
— А ещё он сказал, который слева стоял, что Горбачёва будут двигать, потому что он податливый. И он на запад смотрит.
Дядька отставил кружку:
— М-м-м, надо же, интересно как. А точно Горбачёв? Ты хорошо слышала фамилию?
— Да-а, — амплитудно кивнула я, — он ещё сказал: «Миша меченый». И что он всё продаст, надо только его хвалить. Получается, один дядька доктор, а другой — продавец! — я удовлетворённо откусила кусок пирога, пожевала и филосовски добавила: — А у нас в магазине всё продают. На что покажешь — то и продают, и не надо даже их хвалить. А эти продавцы какие-то странные.
— И впрямь, странные продавцы, — согласно покивал хозяин. — Надо бы их найти и выяснить: почему это они продают, только когда их хвалят, да?
— А вы найдёте? — спросила я, прихлебнув из кружки.
— А как же. Конечно, найдём. Работа у нас такая, продавцов проверять.
08. И МЫ ВСЕ ЕЩЕ ЖИВЫ
РАЗЪЕЗЖАЕМСЯ
С этого момента я начала умирать от страха. Ждала, что придут за нами.
Тридцатого было девять дней. Сходили на кладбище, помянули очень скромно: бабушка блинов напекла, сварила киселя. Она металась между дедом и домом — там Даша со дня на день родить должна была, бабушкинский инстинкт гнал её в гнездо, помогать. А тут деда страшно оставить было.
Но дед бодрился (его, по правде говоря, после моей выходки с «подслушанным разговором», как будто заново включили), да и Ира обещалась недели три с ним пожить, специально оформила отпуск без содержания, всё-таки она считала его отцом, переживала тоже.
В конце концов бабушка решилась ехать домой, но всю дорогу до вокзала то и дело принималась плакать.
Изначально, когда баба Рая заартачилась и отказалась лететь на самолёте, у нас сложился план отправить с ней поездом основную часть багажа. В обратную сторону чемоданы поехали набитые, да и помимо них несколько кульков и свёртков. Дед, узнав, что сестра поедет назад в общем спальном вагоне, забрал её документы и ушёл. Вернулся с билетом в СВ! Вагон меня впечатлил. В «Байкале» вообще чисто, он же фирменный, а в СВ народу в два раза меньше, чем даже в купе — тихо, спокойно, красота! Под багаж специальная ниша над входом (получается, над коридором) — обычно-то чемоданы на третью полку приходится складывать, и думаешь потом, как бы в случае чего они на головы не полетели.