Красные ворота
Но здесь Петр нахмурил брови и уставился мрачно на Ивана.
— Ты тоже не крути хвостом-то. Наблудил и в кусты хочешь? Не выйдет! — и грохнул кулаком по столу.
— Да что происходит-то? — недоумевал отец, начав понимать, наверно, но не желая понимать до конца. — Объясните мне по-человечески, и нечего кулаком об стол, Петр. По-человечески надо, по-хорошему.
— Беременная я, отец. Вот от него. Он и приехал мне предложение делать. Все по-хорошему, отец. Вот распишемся, повезет меня товарищ Дубинин к себе в полк, в Германию, покажет друзьям-товарищам, все завидовать будут.
— Ну и девка! — вырвалось у Дубинина, и не поймешь — со злостью ли вырвалось или с восхищением.
— Грубо называете, товарищ Дубинин, — заявила Женька.
Видно было, всю эту игру она в уме проиграла, а сейчас вела ее с упоением, ошеломляя Дубинина своей уверенностью и невозмутимым спокойствием. На нее и Петр смотрел с изумлением, и Настя: откуда такая прыть у девчонки, у соплячки, которой только восемнадцать стукнуло? То, что растет девчонка боевая, — это видно было, но такого уж никто от нее не ожидал — хватки такой да и нахальства, которых у них в семье ни у кого не было и в помине.
— Это, отец, они шуточки такие шутят. Не обращай внимания. Не знаю, до чего только дошутятся? А ты, Ваня, садись ешь, а потом уже доиграете свои игры, — сказала Настя с деланным спокойствием, и сама села за стол, положила Дубинину закуску в тарелку. — А ты, Женька, больше ни звука. Поняла?
— А мне что? — небрежно фыркнула Женька. — Это вы расшумелись, — и села за стол напротив Дубинина.
— Ладно, — поднял рюмку Петр, — за приезд твой, за встречу. Как вырвался-то?
— Вырвался, — усмехнулся Дубинин. — Вызвал комполка и командировочку в зубы, ну и напутствия соответствующие, сам понимаешь. За твое здоровье, Петр. Кстати, каково оно?
— Неважно, Ваня. Да ладно, потом об этом поговорим.
— Нет, вы все же объясните мне, что это значит? — не успокоился от слов Насти старик Бушуев. — Не шуточки это, вижу. Говори, доченька, — повернулся он к Женьке.
— Я все сказала, отец. Все, и по правде. Свадьбу будем скоро справлять. Я бы, конечно, погуляла еще, я замуж не очень-то торопилась, но вот вышло так, не безотцовщину же рожать, — говорила Женька спокойно внешне, но чувствовалось, многого это ей стоит.
— Поторопились вы. Не по-людски получилось. Это уж твоя, Ваня, вина, с глупой девчонкой связался. Ну и теперича что? — уставился старик на Дубинина тяжелым взглядом.
— Что теперь? — усмехнулся Петр. — Завтра в загс пойдут, и все дела, — сказал жестко, командным голосом.
— А меня послушать не хотите? — спросил Дубинин, обводя всех глазами.
— Говори, — разрешил Петр, но таким тоном, что, дескать, разговоры-то твои послушаем, но ничего от того не изменится.
— Повозились мы с ней, поигрались в тот мой приезд, когда дома из вас никого не было, но ведь баловство. Вот и нет уверенности, от меня ли? Понимаете? Я, когда письмо получил, посмеялся только, решил, что разыгрывает девчонка…
— Рожу — увидите, ваш ребеночек-то. Без подмены, — сказала Женька.
— А сама о чем тогда думала? — спросила Настя строго.
— Когда мне было думать? Разве мне справиться было с бугаем таким?
— Вот оно что? Так ты, Ванюха, силком, что ли? — поднялся Петр и ухватил Дубинина за грудки. — Вот за это я тебе ноги повыдергиваю, — тряхнул он его с силой. — Смотри, я тебе жизнь спас, но рука не дрогнет с тобой по-солдатски расправиться.
— Ты что, Петр? Отпусти! С ума сошел, что ли? Чем грозишь-то? Опомнись! — побелел лицом Дубинин.
— Господи ты боже мой, чего же делается? — прохрипел старик и стал сползать со стула, прижав руку к левой стороне груди.
— Женька! Лекарство! — крикнула Настя, бросившись к отцу и подхватив его.
Бросился и Петр, отпустив Дубинина. Приподняли отца, положили на кровать; Настя пульс стала щупать и, не находя его, вскрикнула:
— Звони в «скорую», Женька!
Женька пулей вылетела из комнаты. Телефона-то у них не было, к соседям надо было бежать. Одних дома не было, другие открыли не скоро; набрала 03, а саму всю трясет — из-за нее получилось и из-за долдона этого, Дубинина. Тоже мне, стал объясняться, будто совсем уж бессовестная она, — валить на невиноватого, от него забеременела, чего уж тут, знает точно…
— Миленькие, срочно… Сердечный приступ… — и сколько лет, и адрес пробормотала дрожащим голосом в трубку и обратно бегом.
Отец лежал бледный и тяжело дышал, морщась от боли. Около хлопотала Настя. Мужчины сидели в сторонке, Петр на отца смотрел, Дубинин в пол уставился.
— Вызвала? — тихо спросил Петр.
Женька кивнула и стала у стены, наморщив лоб и покусывая губы, тяжело, зло смотрела на Дубинина. Но тот голову не поднимал, не видел взгляда Женьки, а увидев бы, подумал: на него все девка свалить хочет, его виноватым считает, а сама…
«Скорая» приехала быстро, долго ли от Склифосовского до Самарского. Прослушали отца, укол сделали и сказали, что надо в больницу. Вынесли старика на носилках, устроили в машину. Настя с ними уехала. Остальные вернулись в дом. Мужики сразу задымили молча. Никто разговора начинать, видно, не хотел. Потом Петр поднялся и стал вышагивать по комнате, играя желваками скул. Поглядывал на него Дубинин не то что робко, но с какой-то опаской. Знал, страшен Петр в гневе, теряет власть над собой, что угодно натворить может, забыв себя.
Долго мерил комнату туда-сюда Петр, затем остановился напротив Дубинина:
— С отцом что случится, тебе, Ванюха, плохо будет. Не прощу. А завтра — с Женькой в загс. Понял?
— Если Женька и вправду беременна и что от меня, тогда что же… Придется.
— Жизнью могу поклясться, что все правда, — тихо сказала Женька.
— Ты не своей, — повернулся к ней Петр, — ты жизнью своего ребенка поклянись.
— Клянусь.
— Все, Иван, — поставил точку Петр.
— Все, Петр… А за отца твоего я не ответчик, она же начала, — кивнул на Женьку.
— Нехорошо, Иван, на девчонку глупую сваливать. Мужчина же ты, — отрубил Петр. — Не стыдно?
Дубинин смутился. И верно, нехорошо. Но уж больно возмутили его Женькино нахальство и напористость. Решила все сама, а он при этом неизвестно что, вроде и не человек живой. Но сейчас, после укоризненных слов друга, начал понимать, девчонка-то от слабости, от неуверенности, наверно, так себя вела. Тем более на письма он не отвечал, переживала же, не без этого. Ну и решила сразу все сплеча рубить. Он поглядел на нее. Она стояла все так же у стены, заложив руки за спину, натянутая, будто готовая взорваться мгновенно. Взгляд исподлобья тоже напряженный, тяжелый, но мимо и него и Петра. Ждет, видно, что скажет Дубинин. И ему вдруг стало жалко этого волчонка. Виноват он, конечно, полез по пьянке, не сдержался, но и она хороша, ведь и не рыпалась особо, так, попищала для приличия. Но это жалости не убавило, вспомнилось, как прижалась она к нему после того, охватила ручонками за шею и спросила робко, даже униженно: «Писать-то будете?» А он, разумеется, пообещал — как же, буду непременно.
— Прав ты, Петя… — а повернувшись к Женьке, пробормотал: — Прости, Женька. Конечно, с меня все началось…
— А я уж было другом тебя считать не хотел… С отцом только лишь бы чего серьезного не вышло. Моли бога, чтоб поправился.
Настя удостоверилась, куда отца положили, переговорила с дежурной сестрой, с врачом — сказал, приступ сильный грудной жабы, но особой опасности вроде врачи не усмотрели. Успокоившись более или менее, вышла из Склифосовского, прошла до Колхозной, а там вниз к Самотеке, но завернула на 4-ю Мещанскую, а потом в Лавры; дошла до дома, где мастерская Марка, посмотрела, света в окнах не было, и вдруг, не смутившись поздним временем, пошла к нему домой. Отворил дверь сам Марк, не стал делать удивленного лица, а провел сразу в комнату.
— Что-нибудь случилось, Настя?
— Да…
И рассказала все: какая пакость случилась в доме, как Женька себя бесстыдно вела, как Дубинин вертелся, ну и что отцу плохо сделалось. Ведь такого в их доме никогда не бывало. А чего к Марку пришла, сама не знает — не с кем ей горем поделиться, а домой идти не хочется. «Видеть их не могу, такие противные все оказались. И Петр тоже вел себя глупо, грозил Дубинину, приказывал, будто тот все еще его подчиненный».