Красные ворота
То, что эти дискуссии были, мягко говоря, не совсем дискуссиями, потому что защитников морганизма не находилось и все выступающие били в одни ворота, Игоря не смущало — со всякими там идеалистическими представлениями в науке надо кончать. Это для него непреложная истина, а потому, когда встретил на улице Володьку и завел об этом разговор, был искренно удивлен его словами:
— По-моему, Игорь, истин в конечной инстанции не существует. Этому и диалектика, кстати, учит.
— Ты гуманитарий и в этом ни в зуб ногой, а мы изучали, — возмутился Игорь. — Вообще, смотрю я, у вас с Коншиным тумана в головах полно.
— Тумана? — усмехнулся Володька. — Возможно. Я как-то задумался, Игорь, науке-то настоящей еще двухсот лет нету. И считать, что она уже все знает, вряд ли можно. По-моему, сейчас серьезнее дела есть, чем этот морганизм-вейсманизм.
— Не понимаю тебя, — сухо сказал Игорь, поджав губы. — Идеалистические идейки — это не серьезно?
— Надо еще доказать, что они идеалистические.
— Ну, знаешь… — покачал головой Игорь.
На том бы и разошлись, и остался бы у Игоря неприятный осадок от несколько пренебрежительного тона Володьки с оттенком даже какого-то превосходства, если бы тот не спросил:
— А как дела с рассказом, Игорь?
— Понимаешь, я долго думал после того разговора с вами и решил, что вы с Коншиным в чем-то правы. Я переделал конец — лейтенант не убивает отца, а отводит его в часть… Ну, пришлось немного изменить обстоятельства.
— Но там-то его расстреляют, — после некоторого размышления сказал Володька.
— Ну это необязательно. Главное, сын выполнил свой долг, не отпустил врага, хотя тот и его отец.
— Давал куда-нибудь?
— Нет. Замотался с институтскими делами, ну и, честно сказать, боязно как-то. На меня вообще тут всякие неприятности навалились.
— Ты пиши, Игорь, — серьезно сказал Володька. — О войне надо. Только о настоящей. Понимаешь?
— Думаешь, надо? Сейчас вроде все о другом пишут.
— Обязательно надо, Игорь. Пиши. Желаю успеха.
Теперь вот расстались хорошо, а то уж Игорь опять хотел обозвать Володьку анархистом, но заинтересованность в литературных опытах Игоря примирила его с ним.
Да, все эти институтские дела — и занятия, и общественная работа — отвлекали, помогали забыть на время о своем личном, но это днем, а вечерами наваливалась тоска и садился за очередное письмо.
«Милая моя Нинушка!
Я даже не знаю, читаешь ли ты мои письма? Может быть, выбрасываешь нераспечатанными, но нельзя же так. Я же пишу тебе о серьезных вещах — о своей любви к тебе, о том, что скучаю, мечтаю о встрече… Это жестоко с твоей стороны, а такой черты характера я в тебе не замечал, ты казалась мне всегда очень доброй и отзывчивой. Единственное, что я хочу — и это непременно должно быть, — твоего счастья. Я люблю тебя не только для себя, в этом я не хочу быть эгоистом, я хочу любить тебя для твоего счастья, если я вообще могу дать счастье человеку. Можно не соглашаться с отдельными чертами твоего характера, но в целом, как человек, женщина, ты такая, что любому из живущих теперь можешь дать счастье, которое все мы тщетно, как в потемках, ищем и не можем найти. Помнишь песенку — „Счастье лежит у нас на пути, а мы проходим мимо“?
Ниночка, извини, тебе, наверное, скучно все это читать. Но я не могу понять твоего отчуждения. Если ты любишь, неужто нельзя простить мне минутную слабость и растерянность?
Мне хочется сказать много ласковых слов, но знаю, ты не любишь сюсюканий, а потому молчу. А кстати, почему от тебя я никогда не слышал таких слов?
Сейчас я думаю, какое прекрасное и благородное чувство — доверие! Как помогает оно жить, как с ним легко. Но мне не говорила ни разу — „Будь уверен во мне. Надейся на меня“. Почему, Нинуша? Я так хочу верить тебе. И чтоб ты верила мне. А ты упрекнула меня один раз в рассудочности и даже в каких-то зачатках карьеризма. Это не так. Карьеру я понимаю только как служение нашей великой цели. Помню, ты несколько иронически отнеслась и к моему намерению вступить в партию. Да, я не очень здоров, но, надеюсь, у меня хватит сил и ума, чтобы быть достойным этого звания. Тут ты была не права, а ирония твоя неуместна. Я очень самокритичен, знаю свои возможности и их пределы.
Дорогая Нинуша! Мне очень плохо и от твоего молчания, и от невозможности видеть тебя. Но я держусь. Держусь и в институте, где я все еще „железный“ комсорг, держусь и дома, чтоб не расстраивать маму. Она пока еще ничего не знает. Только ночами я могу дать себе право на переживания. Пожалела бы ты меня… Целую тебя и обнимаю».
Игорь перечел. Конечно, письмо не выражало всего, но он все же послал его, надеясь, что оно не останется без ответа, что Нина все поймет.
52Женька стала что-то тиха и задумчива. Вечерами не улетала на улицу, не пропадала допоздна.
— Девка вроде наша в ум начала входить, — заметил Петр.
— Да, что-то не узнать, — улыбнулась Настя. — Я ее за письмом застала, писала кому-то. С кем это она переписку завела, ума не приложу.
— Спросила бы.
— Неудобно как-то, взрослая уже.
— Какая там взрослая, соплячка еще! Я сам спрошу, — решил Петр. И спросил, когда Женька с занятий пришла, а в доме никого не было.
— Сказала мне Настя, пишешь письма кому-то? Так кому?
— А тебе какое дело? — не задумываясь ляпнула Женька.
— Ты со мной так разговаривать не смей! Так кому, отвечай.
— Кому-кому? Дубинину твоему. Другу разлюбезному.
— Ивану? — удивился Петр. — А зачем?
— Зачем мужчина с женщиной переписывается, не знаешь? Симпатия, значит, обоюдная.
— Какая симпатия, чего городишь? Чего у вас общего?
— Пока ничего, но скоро, может, будет.
— Ты о чем, Женька, дурочка? — не понимал Петр. — Зачем ты ему нужна?
— А правда, Петр, что он в академию будет поступать? — переменила разговор Женька.
— Тебе-то что?
— А он сказал, чтоб я ожидала его. Ну я и жду. А чтоб скушно не было, письма пишу, напоминаю, чтоб не забыл, о чем говорил.
— Шутил он, дурочка, а ты поверила.
— А если академию окончит, обязательно генералом будет Дубинин твой? — невозмутимо спросила она.
— Это как служба пойдет… Вообще-то шанс есть, — ответил Петр, а потом опомнился. — Чего я тебе на глупости отвечаю. Какое тебе до этого дело? Иван старше тебя на десять лет с гаком.
— Дольше любить будет. Подумаешь, какая разница. Нормальная.
— Ты всерьез, что ли, Женька?
— Я в старых девах, как Настя, оставаться не собираюсь.
— Не трожь Настю, балаболка, — повысил голос Петр. — Она настоящая женщина, таких уважать надо, не то что всякие там ее подружки.
— Одним уважением не проживешь. Она себя подать не умеет. К художнику ходит, так хоть бы губы-то подкрасила, хоть бы приоделась.
— К художнику она по делу ходит, а не для шуров муров.
— А откуда ты знаешь, для чего она ходит? Нравится он ей, по-моему… Он ничего, художник-то этот, только чокнутый какой-то.
— Так вот, Евгения, с Дубининым брось игрушки играть. И писать брось. А я напишу ему, чтоб не забивал дурной девке голову разными глупостями.
— А он приедет скоро, Дубинин-то твой. Вот тогда и скажешь, только ни к чему уже это будет, — уверенно заявила она и отвернулась от брата.
В комнату вошла Настя, нагруженная сумками с продуктами. Остановилась, поглядела на них и поняла сразу, о чем шел разговор, но промолчала, положила сумки, раздеваться стала. Тут Петр и рассказал ей, с кем сестрица переписку ведет, какие планы строит, что этот сукин сын, бабник даже в доме фронтового друга, который жизнь ему спас, блуд разводит, сопливую девчонку с панталыку сбивает, ему-то все шуточки, а эта дуреха всерьез приняла, что набьет он при встрече Ивану морду — тем дело и кончится.
Женька выслушала это с невозмутимой усмешечкой, будто не о ней речь, а на охи и ахи, которые Настя развела, слушая брата, кинула небрежно: