Красные ворота

— Замолчи, балаболка! — прикрикнула Настя. — А ты, Петр, глупости не говори. Не нужен мне твой Дубинин.
— Подумай все же, Настя, подумай… — заключил Петр со вздохом.
18
Коншин с Володькой поджидали Михаила Михайловича на углу Колхозной и 1-й Мещанской, около ночного известного всем магазина. Не очень-то охотно Марк дал согласие показать свои работы, буркнув, что не любит пустой болтовни об искусстве, которой неизбежно будет сопровождаться этот визит. Михаил Михайлович появился вовремя в своем потертом кожаном пальтишке и какой-то легкомысленной кепочке, похожий чем-то на Шмагу из фильма «Без вины виноватые». Коншин познакомил его с Володькой, и они отправились в Лавровский переулок, где недавно в деревянном особнячке снял Марк мастерскую у вдовы художника.
Марк встретил их без особых эмоций, показал, где раздеться, и провел в мастерскую — большую комнату с огромным окном во всю стену.
— Настоящая, прекрасная мастерская, — заметил Михаил Михайлович, с видимым удовольствием принюхиваясь к запаху масляных красок и разбавителей. — Тут можно работать. Сколько платите?
— Пятьсот, — ответил Марк и закурил.
Работы он свои не выставил. И всем стало как-то неловко — может, он вообще раздумал. Михаил Михайлович откашлялся и неуверенно пробормотал:
— Может быть, для знакомства надо было принести чего-нибудь, — и щелкнул пальцами.
— Нет уж, увольте, мы же работать собрались, а не лясы точить, — хмуро ответил Марк.
— Вижу, человек вы серьезный, — улыбнулся Михаил Михайлович.
— Ну, ты покажешь нам? — спросил Коншин.
— Раз пришли, покажу, — и он стал расставлять подрамники.
Михаил Михайлович сразу впился глазами в полотна и молча переходил от одной работы к другой. Лицо его было серьезно и сосредоточенно. Это продолжалось довольно долго. Потом он сел и вынул папиросы. Ребята ждали, что он скажет, но он жадно курил, делая глубокие затяжки. Марк глядел на всех с легкой, насмешливой улыбкой.
— Мда… — наконец произнес Михаил Михайлович, — могу вас поздравить, Марк. На мой взгляд, есть вещи не слабее «Герники».
— «Герники»? — повторил Марк и рассмеялся. — Пикассо — посредственный художник. Вы не обрадовали меня этим сравнением.
— Ну, это вы хватили, до… — Михаил Михайлович попытался сказать это тем же покровительственно-снисходительным тоном, которым говорил с Коншиным, но у него не вышло, и слово «дорогой» в конце он проглотил.
— Он — голый король. Неужто вам это до сих пор не ясно, — продолжал усмехаться Марк. — Простите, Михаил Михайлович, вы что кончали?
— Вхутемас в двадцатых годах.
— Наверно, больше митинговали да спорили, чем занимались?
— Бывало и это, но все же занимались… Кстати, Марк, вот эта деформация фигур в ваших вещах — ведь от Пикассо.
— Ерунда! Это было и у Гойи и у других… Для того чтобы деформировать — надо уметь рисовать. А ваш Пикассо не умеет.
Ни у Коншина, ни у Володьки своих мнений на этот счет не было, и они помалкивали, стараясь разобраться в споре двух художников-профессионалов.
— Давайте останемся при своих мнениях, — предложил Михаил Михайлович. — Мне хочется сказать о колорите. У вас, несомненно, живопись, но выглядит как графика. Вы такую живописную задачу и ставили перед собой?
— Художник должен ставить перед собой лишь одну задачу — нравственную, остальное приложится. Это Фальк в своих Парижах мог позволить себе переписывать десятки раз натюрмортик с красным горшочком на черном фоне. Пижонство сие! Да, у меня почти все черно-белое, почти графика, но так выглядел немецкий лагерь.
— Скорее черно-серое, как тюремная одежда, — уточнил Михаил Михайлович.
— Да, черно-серое… Небо, одежда, лица, но кое-что в цвете — трава, клейма на куртках…
— Я и сказал, это живопись, хоть своеобразная… Вы пробовали выставлять эти вещи?
— Наивный вопрос. Кто же их возьмет на выставку?
— Выходит, все в стол, как говорят писатели?
— Нет. Для будущего.
— Уверены, что будущее примет ваши картины?
— Уверен. Примет, как всякую правду о времени.
 
— Вы мужественный человек, Марк. Вашу руку, — растрогался Михаил Михайлович и протянул руку.
Марк пожал ее с вежливой улыбкой, но прохладно.
— Что ж, юноши, — обратился Михаил Михайлович к ребятам. — У вас есть у кого поучиться. И не только живописи.
— Не сбивайте Алексея. Пусть он занимается своим делом. Ну а Володя, как я понял, не художник.
— Я говорил о жизненной позиции… Увы, в свое время мне не хватило ни мужества, ни веры в себя.
— В свое время вы, наверно, левачили? — спросил Марк.
— Да… Был близок к «Бубновому валету». Кстати, а как вы к ним относитесь?
— Искусству нужны встряски, даже перевороты, это вливает свежую кровь. Из «валетов» мне близок Лентулов. Он останется.
— Да, Аристарх мощный художник, — вздохнул Михаил Михайлович. — Вообще, было очень интересное и многообещающее время. Поиски, споры, всякие завихрения… Но, увы, плодов все это не дало, — вздохнул он еще раз.
— Вы так всерьез думаете? — прищурил глаза Марк.
— Да… Нашему времени нужен подлинный реализм.
— Вот как? Значит, отказались от всего?
— Не я отказался, решило время.
— Выходит, назад к передвижникам?
— Наверно, так, — согласился Михаил Михайлович.
— А что вы под подлинным реализмом разумеете? Я вот полагаю себя реалистом, но, приведи сюда наших искусствоведов, в чем только не обвинят — и в формализме, и в низкопоклонстве, и в декадентщине, не дай бог.
— Обвинят, — с коротким смешком согласился Михаил Михайлович. — И скажу откровенно, в формализме — не без оснований.
Марк холодно взглянул на него, пожал плечами и демонстративно поглядел на часы. Ребята поднялись, поняв, что пора уходить. Михаил Михайлович начал горячо прощаться.
Из Лавров до самой Садовой шли молча. Ребята видели подавленность Михаила Михайловича, но о причинах могли только догадываться. Наконец, когда повернули к Самотеке, он устало и с тоской сказал:
— Художнику нельзя наступать на горло собственной песне. Это не прошло безнаказанно для Маяковского, многих других… Но в истории есть периоды, когда это необходимо, когда личность должна жертвовать своей сущностью, ломая себя во имя всеобщего дела… Это, безусловно, огромная трагедия, но… — он не закончил.
— Я не очень-то понимаю, Михаил Михайлович, необходимость этого, — начал Володька. — Сломанная личность вряд ли что может дать обществу.
— Это сложный вопрос и долгий разговор, а мы подошли уже к остановке, — улыбнулся Михаил Михайлович. — Давайте до следующего раза.
Посадив его в троллейбус, ребята пошли назад, к Мещанским. По пути Володька еще раз выразил недоумение, почему нужно наступать на горло собственной песне. Коншин не поддержал, его больно ударили слова Марка — «не сбивайте Алексея», они еще раз подтвердили — не считает Марк его художником, ну а раз так, надо обучаться ремеслу, как сказал Анатолий Сергеевич, а для этого работать и работать…
Поразмыслив немного, он рассказал Володьке о «джентльменском» соглашении с Анатолием Сергеевичем.
— Вот этого я от тебя никак не ожидал, — холодно сказал Володька.
— Понимаешь, не до жиру же… — пробормотал Коншин неуверенно.
— В войну тоже было не до жиру, — отрезал Володька.
— Так то в войну… Ты ведь тоже в сорок пятом занимался с Гошкой какими-то делишками с талонами.
— У меня доходила мать.
— А я… я упускаю Наталью… Что же мне примаком к ним идти?
— Потерпи до окончания института.
— А что это даст? Идти в штат худредом на восемьсот рублей? Все равно надо будет брать работу, а таких, как Анатолий Сергеевич, в каждой редакции, наверно.
— А тебе морду не хочется ему набить?
— Ты знаешь, иногда я испытываю даже благодарность.
— Вот это да! Ты мне казался другим, Алексей. В сорок пятом ты как-то помог мне прийти в себя, а сейчас… — он не договорил.
— Ладно, бей. Только не говори об этом Ксении Николаевне.