Антология исторического детектива-18. Компиляция. Книги 1-10 (СИ)

Первопричиной для взрыва стала небольшая заметка во второстепенной газете: ее автор утверждал, что в столице началась эпидемия сапа. И не среди животных, чего еще можно было бы ожидать, а среди людей!
Автор, не вдаваясь ни в какие совершенно подробности, написал просто и без обиняков: ветеринарной инспекцией Петербурга зарегистрирован семнадцатый случай заболевания, что действительно намного превосходило среднестатистический уровень. Но скорее всего, эту заметку никто бы и не заметил, если бы один из чиновников Градоначальства — по случаю подписчик упомянутой газеты — не имел достаточной глупости рассказать о ней редактору Ведомостей [655]. А дальше — пошло-поехало!
В очередном номере Ведомостей появилось опровержение: мол, размещенная там-то и там-то информация действительности не соответствует, и потому мы просим панике не поддаваться. Читатель понимает: трудно найти более поджигательную именно к панике формулировку в официальном полицейском издании, нежели эта! Город моментально вспыхнул.
За несколько часов из конца в конец столицы распространились самые невероятные слухи. Находились даже такие, кто без тени сомнения на серьезных лицах утверждали, будто собственными глазами видели сновавшие по городу инфекционные кареты, в которые насильно усаживали заподозренных в болезни людей. Мол, и до нас сейчас доберутся: уж если и не прямо сейчас, то к обеду — точно!
Видеть на улицах инфекционные кареты и вправду было можно, но, разумеется, к перевозке заболевших сапом они не имели никакого отношения: в этих каретах — ровно как обычно — из дома в клинику или из одного стационара в другой перемещали опасных: дифтеритных, тифозных, заразившихся оспой или подхвативших корь и скарлатину. Как-никак, но за год таких опасных набралось без малого тридцать тысяч человек: чему же удивляться, что специально оборудованные кареты находились на виду?
Однако сам этот факт — возможность собственными глазами увидеть санитарный транспорт — играл на руку зловредным распространителям не менее зловредных слухов. Этот факт придавал весомость бескостным языкам и той ахинее, которую они мололи.
Уже к утру следующего дня ситуация накалилась настолько, что Николай Васильевич был вынужден собрать экстренное совещание. В какой-то страшный момент присутствовавшим на нем чиновникам даже показалось, что и сам Градоначальник вполне отдался паническим слухам — настолько мрачным он был и нерешительным. К счастью, тут же выяснилось, что — мрачность, причина которой понятна, оставим в стороне — нерешительность Николая Васильевича проистекала из осознания собственной беспомощности перед захватившей столицу паникой. Николай Васильевич понятия не имел, как можно выправить ситуацию и объяснить вконец обезумевшим людям, что никакой опасности для них не существует!
Все предложенные средства были одно другого хуже. И все они, понятное дело, были отвергнуты. Отвергнуто было — как нечто совсем уж вопиющее — и обращение к губернскому начальству с просьбой ввести в столицу войска: мало того, что за такое решение, будь оно выполнено, по головам не погладили бы решительно никого, так еще оно как раз и могло бы поставить окончательный крест на возможности мирно решить проблему. Время было уж очень неспокойным с политической точки зрения, да и сам Петербург — даже если забыть о разного рода политических поджигателях — не понял бы и не простил своему Градоначальнику такого решения. Однажды Город уже подвергся вторжению армии [656]; воспоминания об этом были вполне еще живы; одному Богу было ведомо, к чему могло привести повторение событий!
Николай Васильевич был вынужден признать: куда ни кинь, а всюду получался клин. Вот так и вышло, что проблему, начавшуюся с ничтожной газетной публикации, оставалось решать точно так же — настойчивыми газетными же опровержениями.
 
Чиновники Градоначальства — начиная с самого Николая Васильевича — засучили рукава, подняли всю возможную статистику… именно тогда она и была во всей своей масштабности опубликована впервые… заручились консультациями ведущих специалистов — их тоже привлекли для полемики — и начали методично — статьей за статьей — «обстреливать» как тех, кто по-прежнему распространял слухи об эпидемии, так и самих горожан, в эти слухи поверивших.
Время шло — проходили дни — и… этот, наиболее мирный, способ начал потихоньку приносить результаты. Вместо ораторов, несших прямо на улицах самую возмутительную ахинею, начали попадаться трезвые люди — с листками Ведомостей в руках, — а однажды такой трезвый человек набил физиономию «слухачу»: прилюдно, при стечении публики, каковая публика неожиданно разразилась аплодисментами! С этой минуты стало понятно, что Градоначальство из нелепой войны вышло победителем.
Тем не менее, как говорится, «осадочек остался». И, чтобы показать горожанам, что выводы сделаны, Николай Васильевич развил бурную деятельность — немножко другого характера.
Во-первых, несмотря на неполную согласованность этого действия с городскою Управой, с улиц — все до единой! — убрали общие водопойни: колоды с водой, предназначенные, в первую очередь, для лошадей. Из этих колод любой желавший мог напоить свое животное, причем за раз одновременно пить могли и две и более лошадей. Понятно, что такое положение не только никак не соответствовало санитарным нормам, но и ровно наоборот — способствовало распространению заразных — среди животных — заболеваний.
Во-вторых, Николай Васильевич распорядился убрать и общие кормушки, причем независимо от того, где такие кормушки располагались — на улицах, как общедоступные, или по конюшням и дворам: как предназначенные для кормления только собственных лошадей. Вместо них предписано было использовать индивидуальные торбы: ровно так же, как и в случае с водой — по ведру на лошадь вместо общей поилки.
Эта — вторая — мера вызвала определенное недовольство владельцев лошадей: в первую, разумеется, очередь тех из них, кто лошадь содержал не одну и не для собственного удовольствия. Особенное недовольство выразили те, кто занимался извозом, отдавая лошадей в наем либо используя наемных кучеров. У таких людей животных могли быть десятки, что неминуемо означало расходы на переустройство их быта. Но в целом мера была признана правильной и обществом поддержана: недовольным извозчикам пришлось замолчать.
Для нашего же рассказа куда важнее третье следствие: в немалой степени именно им объясняется поступок доктора Шонина, подобравшего с мостовой щенка. Этим следствием было требование Николая Васильевича вообще ужесточить контроль за животными, так ли, иначе, но находившимися в Городе.
В первую голову, распоряжение относилось до животных бездомных, а среди городских бездомных животных всегда, во все времена преобладали собаки. Раньше — на фоне случавшихся покусов прохожих — уже выходили не очень благоприятные для собак постановления. Но теперь их положение стало совсем скверным. Прежде всего, дворникам вменили в обязанность не давать таким собакам приюта: дворники должны были гнать их, несмотря ни на что — ни на жалость, ни на свирепые внешние обстоятельства, такие, как, скажем, лютый мороз или явный голод. Прикармливать бродячих собак запрещалось категорически! Далее — исчезновение с улиц доступных источников воды поставило привыкших к ним бродячих собак в очень тяжелое положение. Это всего лишь считается так, что собака всегда и пропитание найдет, и с водой проблем не знает. В действительности же всё обстоит совсем иначе: собаки — существа не только инстинктов, но и укоренившихся привычек, и если какой-то пёс привык ходить к располагавшейся неподалеку от места его обитания поилке, то исчезновение этой поилки на какое-то время делает его совершенно беспомощным. А если еще и проблема с дождями — то есть с лужами — или со снегом, который, на худой конец, можно полизать, ситуация и вовсе становится почти безвыходной. Наконец, вода воде — рознь, а качество той, что можно было добыть из луж или просто из снега, оставляло желать много лучшего. Ведь собаки так же склонны к тяжелым заболеванием, как и люди, и так же, как для людей, хорошая вода для собак — основа здоровья.