Антология исторического детектива-18. Компиляция. Книги 1-10 (СИ)

Гесс и Можайский — в который уже раз — переглянулись.
— Вы же, Юрий Михайлович, займете позицию скрытную: пусть наши кукловоды немножко подергаются. Им будет известно, что вы — где-то рядом, но где именно и что именно вы должны предпринять, для них останется загадкой. Ваша задача — наблюдать за наблюдателями, коих, готов поклясться, будет достаточно. А потом — ударить им в тыл. При условии, разумеется, что в этом возникнет необходимость!
Владимир Львович расписывал детали операции так, словно командовал в собственном штабе. Вся его фигура — осанистая, но с возрастом и от долгой праздности отяжелевшая, оплывшая — подтянулась, в лице появилась уверенность командира, ни на минуту не сомневавшегося в правильности принятого им решения и от своих офицеров ожидавшего того же. Точнее, не ожидавшего даже, а преисполненного веры в своих офицеров ровно такой же, как и в самого себя.
Эта перемена была разительна. Она заставляла считаться с собой, тем более что Можайский и был офицером, а Гесс — вышколенным, привыкшим к подчинению чиновником. Возражения по существу оказывались неуместными.
Но возражения по мелочам — возможными. И Можайский этим воспользовался:
— Владимир Львович, — сказал он, уже держась по-военному строго, — позвольте напомнить вам, что мы до конца не уверены, кто и на чьей стороне, и в особенности — сам Молжанинов и его подручный — Талобелов. Да, оснований подозревать в них противников у нас достаточно, но и этого мало для того, чтобы действовать… круто. Предлагаю не забывать об этом и — по возможности — дождаться конца представления! Вы позволите?
Можайский взял со стола револьвер. Владимир Львович, нахмурившись, смотрел на то, как Юрий Михайлович разряжал барабан, аккуратно ставя патроны рядком.
— Не уверен, что это хорошая идея! — наконец, выговорил он, но спорить не стал.
Вместо этого он подхватил патроны и сунул их в карман, не слишком заботясь о том, чтобы при случае их можно было легко достать: всё равно быстро зарядить револьвер заново у него не получилось бы.
— Так лучше?
Можайский согласился:
— Намного.
— Вот и хорошо… — Владимир Львович расстелил по столу оба плана. — А теперь, господа, прошу смотреть сюда…
  
46.
 
Дождь, поливавший Венецию с минувшего вечера, закончился, но лучше не стало. Город заволокло туманом, усилились запах тины и вонь нечистот. Со стороны судоходного пути не доносилось ни звука, а сама площадь — Сан-Марко — была пустынна и тиха. Кафе в Прокурациях еще работали, огни витрин размазывались по туману желтыми пятнами, но посетителей было мало, залы и помещеньица пустовали, обслуга маялась от безделья, кондитеры и повара — от неприятного чувства даром растраченных усилий.
Можайский уже с полчаса бродил по площади, привлекая к себе внимание тех, кто мог бы притаиться в тумане. Его шаги — в обычное время их заглушал бы человеческий гомон — звонко отдавались по плитам, но и этот звук, едва отлетев от Можайского, затихал, угасал в тумане.
Было так неуютно, что Юрий Михайлович то и дело поеживался. Ему не нравилась выпавшая на его долю роль: быть и охотником, и добычей одновременно. Ему не нравилось то, что сам он ничего не видел, но — как знать? — возможно, уже находился под наблюдением. Утешало одно: соображения, пришедшие ему в голову накануне, попали, похоже, в точку: никто не спешил его задержать, никто не проявлял к нему интереса, никто не обращался к нему с неуместными и потому подозрительными вопросами. Очевидно, ему и впрямь позволили сбежать из дворца, чтобы он смог явиться в театр. И не абы как, а предварительно обеспечив прощением проворонивших его полицейских и муниципальных чинов. Очевидно, и задержание на вокзале, и помещение под что-то вроде домашнего ареста, и подброшенный в ящик стола план театра Сан-Галло, и легкость побега — всё это было частью плана, призванного сложить с кого-то обвинения в бездеятельности или нелояльности.
 
«Что ж, — усмехнулся про себя Можайский, — коли так, это совсем неплохо!»
Но сомнение оставалось, подпитываясь множеством странностей и неизбежно рождавшейся подозрительностью.
Через полчаса нелепых блужданий в тумане — однажды Можайский едва не налетел на колокольню, обнаружив ее только в самый последний момент — Юрий Михайлович решил, что сделал довольно из порученного ему Владимиром Львовичем, и если уж кто-то и должен был его обнаружить, то обнаружил, и не единожды. Жаль только, что сам он так никого и не увидел.
Подняв воротник пальто, Можайский отступил под аркаду и занял позицию у колонны — между пятнами света, источником которых были магазин и кафе. Заметить его на такой позиции было уже, напротив, практически невозможно, что и дало немедленные результаты.
Не успел Можайский потянуться в карман за папиросами, как из тумана площади вынырнула сначала одна, а затем и другая фигура. Первая фигура — человека рослого и внушительной комплекции — отличалась невероятной мрачностью одеяния: Юрий Михайлович даже не сразу понял, что именно в этом одеянии производило такое впечатление. Но уже через мгновение он сообразил: человек облачился в старомодный наряд кладбищенского служителя — длиннополый сюртук с разрезными фалдами, высокий, сильно суживающийся кверху, цилиндр, мешковатые черные брюки, заметно обвисшие на коленках, ботинки без намека на лак.
Выскочив из тумана, любитель странных нарядов принялся озираться: он явно искал потерянную цель.
«Так-так! — подумал Можайский. — Очаровательная компания!»
А вот вторая фигура оказалась знакомой: ею был тот самый «местечковый аристократ», который давешним вечером сопровождал Можайского в кафе и стал свидетелем бурного выяснения отношений между Можайским и Гессом.
«А это уже интересно!»
Аристократ — если только он и вправду был таковым, в чем Можайский уже вполне справедливо усомнился («надо же: и этот — агент!») — повел себя ровно так же, как и буффон и потусторонними замашками: выскочив из тумана под аркаду, он начал озираться в поисках пропавшего Можайского.
Оба человека встретились взглядами — Юрий Михайлович это подметил, — но тут же равнодушно разошлись. Было похоже, что каждый из них знал другого, но признаваться в этом не хотел даже самому себе. Складывалось впечатление, что они — представители разных лагерей.
«Понять бы еще, кто из какого, и какой, собственно, наш… если, конечно, наш лагерь здесь вообще имеется!»
«Могильщик» заглянул в магазин. «Аристократ» — в кафе. Через минуту они поменялись местами: «аристократ» прошел в магазин, «могильщик» — в кафе.
Можайский наблюдал за ними и прикидывал, как быть, если они разойдутся в разные стороны. Это было вполне возможно, даже несмотря на то, что у обоих, казалось, была единая цель. За кем из них продолжать наблюдение? За первым или за вторым? За тем, который направится к театру, или за тем, который пойдет куда-то еще?
Дилемма не могла разрешиться без очевидного разочарования: у нее попросту не было единственно верного решения! К счастью, однако, для Можайского, делать выбор не пришлось: оба человека — «могильщик» и «аристократ», — метнув друг в друга новую порцию делано-равнодушных взглядов, заняли одинаковую позицию — у прохода к мосту Cavalletto.
«Чудесно! — тут же решил Можайский. — Кто бы они ни были сами и кто бы за ними не стоял, все они принимают нас за идиотов… мяч на нашей стороне поля!»
Можайский улыбнулся и, едва удержавшись от того, чтобы похлопать обоих чудаков по спинам, тихонько вышел обратно на площадь и прошел по ней с полсотни шагов. А там он снова вернулся в аркаду и придирчиво рассмотрел витрину какого-то кафе.
 
«Гм… сойдет».
Можайский вошел в кафе, с удовольствием скинул с себя пальто и, усевшись за столик, заказал кофе и бренди:
— Бренди побольше!
— Si, signore!
Официант, кивнув, бросился исполнять поручение: Можайский оказался первым посетителем за последние три четверти часа!