Антология исторического детектива-18. Компиляция. Книги 1-10 (СИ)

«Если бы к нам на Ваську заявились иностранцы… ну, положим, из Скотланд-Ярда… и если бы эти иностранцы принялись проводить розыскные мероприятия, целью которых был бы арест наших же подданных, какою была бы моя реакция при условии, что я — министр внутренних дел?»
Гесс представил себя в министерском кресле и улыбнулся: ему показалось, что смотрелся бы он неплохо.
«Полагаю, вряд ли я был бы обрадован… да что там! Говоря откровенно, я был бы взбешен! С чего бы это какие-то англосаксы…»
Как и многие вообще, Гесс, несмотря на свои кое-какие не вовсе русские привычки, будучи душою истинно русским человеком, ко всяким инородцам относился с известным пренебрежением. Это пренебрежение шло не от желания унизить — никаких подобных желаний у русского человека нет, — а от глубокой, врожденной, впитанной с материнским молоком и утвержденной особенным — земельным, почвенным — воздухом России уверенности в своем превосходстве, что, говоря по правде, не такой уж и грех. Ведь если и вправду и без предвзятости присмотреться, любому это превосходство станет очевидно: как можно равнять искреннего в своих побуждениях русского с неизменно таящими камень за пазухой европейцами? Честность и вера в справедливость; уверенность в силе, основанной на правде; готовность к бескорыстному самопожертвованию; любовь не к словоблудию, химерами свобод прикрывающему алчность, а к свободе поступать по совести — вот вкратце то, что отличает русского человека от продукта европейской «цивилизации».
«…какие-то англосаксы начали бы рыскать по моим владениям? Да шиш им с маслом, а еще лучше — без! Ишь — удумали!»
Гесс настолько живо представил себе эту картину — рыскающих по Васильевскому острову сыщиков из Скотланд-Ярда, — что разозлился не на шутку.
«Хау ду ю ду, понимаешь! Я бы вам показал хау ду ю ду!»
Гесс прикоснулся пальцами правой руки к воротнику и даже удивился тому, что не обнаружил на нем петлиц хотя бы статского советника.
«Гм…» — подумал он тогда. — «Но коли так, то, может быть, и наши клятые друзья-итальянцы имеют ту же природу возмущения?»
Гесс кивнул самому себе:
«Что-то в этом есть… да: что-то есть. Но… всё равно — не так!»
В памяти Гесса всплыл обрывок фальшивой облигации и вся вообще история с фальшивками, каким-то причудливым боком прошедшая по всему расследованию. А еще — не самые приязненные отношения Итальянского королевства и России. А еще — явно подрывная деятельность Кальберга, каковая деятельность была обусловлена соображениями национализма. А ведь, как известно, националистические соображения легко берут себе в союзники другие националистические соображения. Скажем… австрийские! Ведь и сама фамилия «Кальберг»… как бы это помягче сказать?.. не очень-то польская!
Гесс несколько раз задумчиво произнес эту, ставшую уже жутковатой, фамилию:
«Кальберг, Кальберг… да еще и барон…»
Свою собственную фамилию, корнями — и даже, возможно, более близкими — уходившую куда-то в неметчину, Вадим Арнольдович припоминать не стал: о себе он знал совершенно точно, что русский и точка!
«Но причем тут Италия?»
Гесс прикинул и так, и эдак, но ни к чему путному не пришел. Правда, на какой-то миг ему показалось, что он нащупал что-то похожее на истину, однако истина от него ускользнула.
Загадок хватало. Так, например, всё тот же Кальберг, взятый в Плюссе, без всякого на него нажима рассказал о самих пожарах — как они были устроены, какая и каким членам организации отводилась в поджогах роль… Но ни слова, ни полслова он не сказал ни о чем другом, что — учитывая уже новые обстоятельства — особенно интересовало следствие. Он наотрез отказался давать пояснения о своих взаимоотношениях с Молжаниновым, о роли фальшивок — зачем они вообще понадобились? — о, наконец, зачем-то спешно выехавших в Италию тех, кого следствие по-прежнему считало заказчиками преступлений.
Этот отъезд в Италию — ни много, ни мало! — нескольких десятков людей вообще всех поставил в тупик. И ладно, если бы его — хотя бы с натяжкой — можно было объяснить обычным бегством от правосудия: не получалось дать такое простое объяснение! В самом деле: зачем бежать в Италию, если государства поближе и при этом находящиеся с Россией ничуть не в лучших отношениях?
 
«Допустим, однако, — думал далее Гесс, — итальянцы не менее нашего пекутся о внешней стороне дела: о том, чтобы в посторонних глазах не возникло ощущение игры под чужую дудку. Но если так, почему они сами не проводят расследование, оперевшись на уже полученную от нас информацию? Зачем — по сути — укрывают странную компанию не то беглецов, не то актеров замысловатой пьесы, весь смысл которой — не более чем фарс?»
Словечко «фарс» направило мысли Гесса в новую сторону:
«А фарс ли? Кальберг, конечно, тот еще шутник — такому в голову запросто могли прийти остроумные решения, — но ранее все его поступки объяснялись логикой и были подчинены совершенно конкретным целям. Вряд ли фарс — это то, что может быть целью такого человека!»
И — Молжанинов:
«Что он — совсем не тот, за кого себя выдает, равно как и его подручный — Талобелов, — уже очевидно. Но ему-то зачем понадобилась эта совсем уж дикая выходка? И зачем он вызвал Анутина? Ничего не понимаю!»
Сделав очередной глоток, Вадим Арнольдович отставил бутылку и прислушался: дождь за окном продолжал молотить мостовую и звонко бился в водосточную трубу. Но к этим звукам добавился еще один — поскребывание.
«Это еще что такое?» — удивился Гесс, встал из кресла и подошел к окну.
Немного сдвинув штору, он выглянул на улицу и поневоле отшатнулся: прямо на него смотрело лицо, искаженное гримасой укоризны.
  
42.
 
— Ну, наконец-то!
Гесс отступил от окна, давая возможность забраться в номер Можайскому и генералу Анутину. Оба — Можайский и генерал — выглядели так, словно час провели в канале: прямо в одежде. Они вымокли до нитки, стучали зубами и, заметив бутылку вина, едва не столкнулись лбами, бросившись к ней одновременно!
— Вы что, оглохли? — поинтересовался «наш князь», дожидаясь очереди: Анутин завладел бутылкой первым.
— Извините! Я не слышал!
— Просто замечательно! Стучим-стучим…
Можайский сбросил с себя пальто и начал топтаться и похлопывать себя по бокам. Камин в комнате не был растоплен, поэтому греться приходилось только таким образом.
— Я…
— Как обычно, мечтали!
Гесс от обиды вздернул голову, но Можайский его опередил:
— Ладно, пустое! Вы хорошо поработали вечером, а это…
— Но позвольте! — Гесс, поняв, что ворчание Можайского — не более чем реакция на долгое ожидание под дождем, снова обрел уверенность в себе и решился перебить начальника. — Позвольте: а как вы сбежали из дворца?
Анутин, едва не поперхнувшись очередным глотком вина, отнял бутылку от губ и, передав ее Можайскому, расхохотался.
Гесс вздрогнул и немедленно подскочил к генералу:
— Тише, тише! Весь дом перебудите!
Генерал оборвал свой смех и виновато захихикал уже куда-то в пол.
Можайский напился и, передав бутылку уже обратно Гессу, пояснил пришедшему в полное изумление Вадиму Арнольдовичу:
— По водосточной трубе!
— По водосточной трубе?!
— Именно! Очень, знаете ли, удобная штука, Вадим Арнольдович, очень! При случае — рекомендую!
— Но…
— Меня поместили в третьем этаже: не слишком-то, нужно заметить, любезно с их стороны. Но зато караула у стен не выставили и даже по двум причинам сразу. Во-первых, им и в голову не пришло, что из третьего этажа можно сбежать… вы же видели, какие тут этажи?
 
— Да…
— А во-вторых, под окнами был только причал. Прыгать — если уж прыгать — пришлось бы либо на сваи, либо прямо в канал, что тоже довольно неприятно!
— Кажется, начинаю понимать…
— Но отведенные мне покои, по счастью, оказались угловыми. А что у любого здания — даже в Венеции — есть на углу?