Антология исторического детектива-18. Компиляция. Книги 1-10 (СИ)

— Ваши предположения лишены доказательной базы, а потому, милостивый государь, действовать официально мы не можем. Задуманное вами — авантюра чистой воды. А это означает, что касательства к ней мы также иметь не можем. То, что вы собираетесь сделать, — компрометация… да! — шепот на мгновение превратился в оклик. — Да! Компрометация: даже не спорьте. Компрометацию же мы тем более допустить не имеем права. И что же тогда остается?
— Что? — спросил Можайский, предчувствуя худое.
Однако предчувствия «нашего князя» обманули:
— А то, — ответил Дурново, — что вам придется действовать на собственные страх и риск… осознавая при этом всю полноту ответственности и перед нами!
— Но ведь я и собирался…
— Нет! — хмурые складки на лбу Дурново внезапно разгладились. — Нет. Вы собирались просто действовать. Просто на собственные страх и риск. Теперь же вам — в случае неудачи — придется держать ответ не только перед… итальянцами, буде они вас сцапают, но и перед Отечеством. И уж поверьте мне: этот спрос окажется куда строже! Ну как: вы готовы?
— Да, ваше высокопревосходительство!
— Тогда зайдите в канцелярию Министерства иностранных дел… где-нибудь к закрытию. Вам выправят документы.
— Какие еще документы? — не понял Можайский.
Дурново усмехнулся, да так, что от этой усмешки кровь у любого могла бы свернуться в венах:
— Вы что же: думали по собственному паспорту ехать?
— Ну… да.
Можайский растерялся окончательно, а Дурново совсем развеселился — на адский какой-то манер:
— Не дождетесь! — заявил он. — Нет больше князя Можайского.
— А… а кто же есть?
— Гм… — лукавый блеск. — Как вам… Мызин — нижегородский мещанин?
— Мызин!
— Не нравится?
— Нет, но…
— Ладно-ладно… пусть будет просто Можайский. Скажем, отставной чиновник таможенного ведомства, возомнивший себя поэтом и решивший набраться вдохновения в Венеции.
— Но я не умею писать стихи!
— Придется научиться!
Можайский вышел на улицу немного оглушенным. С одной стороны, он получил ровно то, что хотел — понимание и возможность действовать. Но с другой, он оказался в престранном положении человека, для которого внезапно закрылись все двери — все привычные двери: те самые, за которыми он настолько привык искать ответы на заданные самому себе вопросы. Не было больше яхт-клубов, блестящих гостиных с их снятыми с болтливых языков сплетнями, чайных с милыми дамами, видевшими в нем образец своеобразной галантности, даже контор, владельцы которых чем-нибудь да были ему обязаны.
Не было больше и банка: Можайский — просто, не князь — не мог при нужде пополнить бумажник отложенным жалованием или накопившейся рентой.
«Придется прямо сейчас опустошить счет и ехать с наличными!» — решил он тогда и, усевшись в коляску, велел Ивану Пантелеймоновичу отправляться на Невский.
— Минуточку! — откуда-то сбоку вынырнул человек в форме. — Господин Можайский?
— Да.
— Прошу вас покинуть коляску: это — собственность Департамента полиции!
Можайский ошеломленно вылез обратно на мостовую и отправился через мост [582] к остановке омнибуса.
  
4.
 
Еще до вечера, когда ему нужно было явиться в канцелярию Министерства иностранных дел, Можайский управился с самыми неотложными делами: снял деньги со счета, превратив их частью в бумаги на предъявителя иностранных обществ, а частью — в золото; собрал дорожный саквояж — скромный, как и подобало мелкому отставному чиновнику, вдруг вообразившему себя поэтом и на сбережения всей жизни отправившемуся в дорогостоящее путешествие по Италии; купил билет — не первого класса, как он привык, а какой-то сомнительный, но зато недорогой… А потом — отправился к Сушкину.
Не сказать, что Никита Аристархович встретил Можайского с распростертыми объятиями: у репортера не ладилась работа, а сверх того — послышались первые тревожные звоночки; отправленные им в редакцию первые страницы записок вернулись с многочисленными цензорскими помарками и настоятельным требованием изменить вот то, вот то и вот это!
 
— Да ты, я вижу, в путешествие собрался? — хмуро поинтересовался Никита Аристархович, пропуская Можайского в гостиную.
— А ты, я вижу, — в тон ответил Можайский, — никак не устроишься по-человечески?
Сушкин быстро огляделся и мрачно кивнул:
— С этим переездом столько хлопот…
Гостиная Никиты Аристарховича и в самом деле являла собою жалкое зрелище: мебели почти никакой, паркет устлан обрывками газет, стены не оклеены обоями… Пожар дорого обошелся знаменитому репортеру: не в смысле финансовых потрясений, а в разлаженности быта, поскольку — это известно всем — не так-то просто устроиться на новом месте!
— Ну, рассказывай…
Можайский уселся на нехорошего вида стул и — Сушкину он привык доверять — поведал о своих не то приключениях, не то злоключениях.
Доселе мрачный, Никита Аристархович повеселел:
— Твоей беде я поспособствую! — заявил, ничтоже сумняшеся, он.
Прозвучало это двусмысленно, и он поспешил исправиться:
— Помогу я тебе в твоих затруднениях! И не благодари: твои проблемы — сущий пустяк!
Можайский насторожился, но все же не настолько, насколько следовало бы:
— Что ты имеешь в виду?
— А… — Сушкин махнул рукой, показывая, что и говорить тут не о чем. — Не бери в голову…
И Можайский не взял, пожалев об этом только уже в Венеции.
  
5.
 
Телефон разрывался на части: Сушкин не торопился к нему, а Можайский — подавно. Приятели — пожалуй, «нашего князя» и репортера можно назвать именно так — болтали о том – о сем: перебирали детали произошедших событий, сверялись с записями Никиты Аристарховича… в общем, работали, хотя по правде сказать — назвать их болтовню работой было невозможно. Правда, Никита Аристархович еще и делал пометки — новые, основанные на том, что ему рассказывал Можайский, — но и это больше походило на расслабленные посиделки, чем на труд человека, всерьез взявшегося за дело. Вот и разрывался телефон: приятели махнули на него рукой.
Вызов прекратился.
— Значит, ты полагаешь…
— Да: на мой взгляд, это очевидно. Но ты мне вот что поясни… помнишь, еще в самом начале, ты обратил мое внимание на случай с купцом… как бишь его…
— Да-да, был такой: здоровяк, у него сердце не выдержало, и…
— Он самый! Ну так вот…
И снова загремел телефон.
— Вот ведь неугомонные!
— Может, возьмешь?
Сушкин, поднимаясь со стула, скорчил гримасу:
— Придется, пожалуй… какой, однако, настырный попался субъект!
— Давай-давай…
Можайский, ожидая, чтобы Сушкин управился с вызовом, закурил, а сам Никита Аристархович подошел к аппарату и снял трубку с рычага:
— Алло! — не скрывая раздражения, рявкнул он. — Сушкин у аппарата!
И тут гримаса исчезла с лица Никиты Аристарховича:
— Ах, это вы, Вадим Арнольдович! Что? Можайский? Да, у меня…
Сушкин помахал Можайскому рукой, но тот уже и сам поспешил к нему:
— Гесс?
— Он, — ответил Никита Аристархович, передавая Можайскому трубку.
— Да, Вадим Арнольдович, слушаю…
Теперь уже на лице Можайского появилась гримаса:
— Вадим Арнольдович! Помилуйте! Что вы такое говорите?
Из трубки понеслась сбивчивая, эмоциональная речь, но стоявший тут же Сушкин разобрать ее не смог. Однако он смог понять, что Гесс на чем-то явно настаивал, и это что-то вызывало живейшее неудовольствие «нашего князя».
 
Можайский и впрямь попытался завершить беседу решительно:
— Нет, Вадим Арнольдович, это никак невозможно!
Но из трубки полился новый поток то ли доводов, то ли уговоров. Можайский слушал их, а затем сдался: