Антология исторического детектива-18. Компиляция. Книги 1-10 (СИ)
— Но ведь ультрафиолет невозможно увидеть?
— Вот именно.
— Какая же это лампа?
— Я и говорю: удивительная!
Мы снова переглянулись.
Кирилов:
— Что-то вы путаете, Григорий Александрович!
— Нет.
— Но если она ничего не освещает, какая же она лампа?
— Она освещает. — Саевич улыбнулся. — Просто мы этого, как правило, не видим. А вот…
— Как правило? — перебил Кирилов.
— Да. В большинстве случаев мы и впрямь ничего не увидим в свете этого прибора. Но в некоторых — увидим, и еще как! Во всей, что называется, красе!
— Как это?
— Существуют животные, — живо пояснил Саевич, — да и не только животные, — невидимые в темноте, но замечательно видимые в ультрафиолетовом свете. Направьте на них включенную лампу Вуда, и вы — уж извините — ахнете!
Кирилов недоверчиво потеребил усы, но спорить не стал.
— Для вас же, — Саевич повернулся к Чулицкому, — будет интересно другое: как сыщику.
— Я весь внимание! — левая бровь Михаила Фроловича изогнулась, но непонятно было, что это: ирония или подлинное любопытство. — Что мне будет интересно?
— В свете этой лампы видны остаточные следы человеческой крови!
Если и была в Михаиле Фроловиче ирония, ее как ветром сдуло: наш милый начальник Сыскной полиции уставился на Саевича с воистину ошеломленным видом:
— Шутить изволите?
— И в мыслях нет!
— Но ведь это — переворот!
— Безусловно.
— А где же взять такую лампу?
Саевич рассмеялся:
— Да ведь вы сами держали ее в руках!
Чулицкий окончательно растерялся:
— Я? — уточнил он, полагая, что ослышался.
— Вы, — безжалостно подтвердил Саевич.
— Когда?
— Тогда же, когда и проектор.
— Не было там никакой лампы! — закричал, багровея, Чулицкий.
— Была, была, Михаил Фролович! — продолжал наседать Саевич. — Вспоминайте: черная такая трубочка из прочного стекла. Странная на вид и назначения неясного!
Растерянность и гнев Чулицкого сменились явным смущением:
— Да, — был вынужден признать он, — такую трубочку я видел.
— Это и есть лампа Вуда, — добил Михаила Фроловича Саевич и удовлетворенно вздохнул.
— Но как же она работает? Она ведь совершенно не похожа на обычную электрическую свечу!
— Она и не является таковой. Точнее, не является обычной, хотя электричество для ее работы тоже необходимо.
— Куда же она вставляется? В фонарь?
— Нет. Хотя, наверное, к фонарю ее можно приспособить. Но вообще — в том виде, в каком она существует сейчас — в нее просто подают ток, чтобы вызвать разряд в парах ртути: колба — а лампа — это колба и есть — наполнена парами ртути.
— И в свете этой лампы можно увидеть кровь?
— Да, можно. Даже если кровь тщательно замыли.
— Чудеса! Когда же их можно будет купить?
Тут Саевич пожал плечами:
— Понятия не имею. Но думаю — скоро [409]. Вопрос лишь в том, где именно, в какой стране первыми наладят их массовое производство.
— А где ее взял Кальберг? Не Вуд же самолично дал!
— Это, конечно, вряд ли. Тем более что ламп, как и линз для объективов, у Кальберга должно быть много. Вы же сами говорили, что все преступления однотипны, а значит, в каждом использовался проектор. Очевидно, что и лампа тоже.
— Получается, опять Молжанинов со своей фабрикой!
— Получается.
Теперь уже Чулицкий — как давеча Можайский — принялся бродить туда-сюда по гостиной, пока Саевич объяснял другим, зачем устроителям призрачных явлений понадобилась лампа мистера Вуда вкупе с чувствительной к ультрафиолету линзой проектора. Михаил Фролович Саевича не слушал, его занимали какие-то иные мысли: возможно, внутренним взором он прозревал грандиозные перспективы, открывавшиеся перед сыском, но, может быть, всего лишь думал о суете сует. По его лицу, как рябь по воде, пробегали, сменяя одно другое, самые разные выражения: от тихой досады на что-то до сдержанной радости — тоже неизвестно чему.
Наконец, Чулицкий остановился и как отрезал, оборвав Саевича и разом вернув себе инициативу:
— Хорошо. Раз уж перипетии с проектором никого уже не интересуют, добавлю только одно: мы — там же, во дворе — опробовали его в действии!
Это заявление мгновенно вернуло Чулицкому всеобщее внимание.
— Но вы же не знали, как пользоваться лампой! — воскликнул Саевич, давая, однако, понять, что и он сгорает от любопытства.
— Не знали. Да и откуда, коль скоро мы не знали даже того, что это — именно лампа? — подтвердил Чулицкий. — Но менее наглядным наш опыт не стал!
— Расскажите!
— Мы — я и старший из надзирателей — вынули проектор из ящика и установили его на подставку: эдакое подобие треноги с регулируемой высотой. Отдельно пришлось повозиться с батареей из шести элементов [410] и проводами: все-таки влажность была высокой, шел снег, мы опасались устроить замыкание. А затем — зарядили одну из лент… Да-да! — немного отвлекся Михаил Фролович. — Во втором ящике мы обнаружили штук двадцать «транспортерных», как ранее выразился Александр Григорьевич, лент: каждая — с сотней заполненных снимками ячеек.
— Две тысячи снимков! — Инихов изумленно посмотрел на Саевича. — Вы сделали столько карточек?
Саевич кивнул:
— Намного больше, если уж говорить вообще. То, что вы видели здесь, — кивок в сторону кого-то из нас, у кого — уже не помню — находились изъятые Можайским фотографии. — То, что вы видели здесь, — вершина моих трудов, избранные произведения. Вообще же я сделал их более полусотни тысяч. Тысяч шестьдесят-семьдесят, как минимум!
Инихов сглотнул:
— Удивительная трудоспособность, — пробормотал он, отводя глаза.
— Да, но в основном, Сергей Ильич, это был хлам.
— Который, однако, использовали по назначению…
— Ну… да. Но в этом не моя вина: мы ведь уже договорились!
Инихов махнул рукой.
— Так вот, господа, — Чулицкий, — много ли, мало; виновен ли кто или нет — не суть. А суть в том, что едва засветилась лампа проектора, и едва — вращением ручки — лента пошла в затвор, в мглистом воздухе возник силуэт. Видно его было неважно, и все же Некрасов мгновенно узнал своего кошмарного посетителя. Я — должен признаться — тоже был впечатлен: даже средь белого дня, даже с неясными очертаниями он поражал до глубины души, до оледенения! Что же касается надзирателей, то они — оба — разом сдернули шапки с голов и начали усердно креститься! Насколько же сильный испуг эта штука могла вызывать в темноте, когда не составляло труда рассмотреть ее во всех подробностях?
«Это — он!» — закричал Некрасов.
— Кто бы сомневался! — ответил я, вращая ручку. — Ну: убедились?
«Значит, все-таки дядя!»
— Он, — я понял, что Некрасов имел в виду преступника, а не фантом, и поэтому согласился. — Больше некому.
«А в представлениях ему помогал Кузьма!»
— Верно!
«Именно он крутил проектор!»
— Безусловно.
«Так что же вы стоите? Арестуйте его!»
— Не так быстро, Борис Семенович, не так быстро!
«Но почему?»
— Никуда Кузьма не денется. В отличие от вашего дяди, поимка которого — бабушка надвое сказала. Есть у меня основание полагать…
Я замолчал, не зная: сказать или нет? Но Некрасов уже нетерпеливо схватил меня за рукав и требовательно спросил:
«Что полагать?»
— Возможно, — взвешивая слова, ответил я, — Кузьма поневоле выведет нас на вашего дядю.
«Ну да, конечно! Дожидайтесь!»
Некрасов топнул ногой. Его гнев был понятен, но идти у него на поводу я не собирался:
— Не кипятитесь, — я попытался воззвать к разуму Бориса Семеновича. — Кузьме деваться некуда. Он понимает, что попался, как кур в ощип. Сейчас он мечется, не зная, что предпринять и на что решиться — вот, ящики от страха перепрятал, — но неизбежно до него дойдет: нужно сообщить о происходящем вашему дяде. А как это сделать?