Антология исторического детектива-18. Компиляция. Книги 1-10 (СИ)

— Забавно…
Да, дорогой читатель, его сиятельство именно так и выразился: «забавно»! А вот что забавного он нашел, мне, очевидно, придется пояснить.
Итак, Инихов, как и все мы, глядя на освещенную с тыльной стороны ладонь, увидели темные пятна костей, а на их фоне — совершенно четкий рисунок папиллярных линий. В самом по себе этом обстоятельстве не было ничего удивительного. Думаю, каждый человек хоть раз в жизни да рассматривал свои ладони на просвет! Даже четкость рисунка не поражала: в конце концов, хорошо известно, что некоторые виды изображений получаются особенно отчетливо именно на затемненном фоне при фоновой же подсветке [368]. А вот то, что случилось дальше, и вызвало всеобщее изумление.
Стоило Сергею Ильичу повернуть ладонь, то есть, по сути, изменить угол падения на нее электрического света, как изменился и сам рисунок! Более того (или — хуже того?): такая «особая примета», как имевшийся на среднем пальце Инихова застарелый шрам, тоже «сместился», изменив не только свое положение относительно линий, но и совершенно запутав рисунок! Если бы можно было этот новый рисунок наложить отпечатком на какой-то предмет, идентификация по нему помощника начальника Сыскной полиции оказалась бы невозможной! Получилось бы, что два отпечатка одного и того же пальца одного и того же человека оставлены разными людьми [369].
Неудивительно, что это открытие вызвало настоящий фурор, чтобы не сказать — потрясение!
Саевич — воистину герой момента — явственно наслаждался произведенным впечатлением. Это была хорошая месть за то, что еще несколько минут назад мы — стоявшие теперь с открытыми ртами и выпученными глазами — сочли его сумасшедшим или, как минимум, полупомешанным!
— Невероятно! — снова Инихов. — А Кальберг-то, оказывается, не только умен, но и чертовски прозорлив! Неужели узнал, что дактилоскопия станет обязательной? Неужели решил подготовиться?
— Вряд ли, — перестав щуриться, покачал головой Можайский, в полную силу сверкая страшной улыбкой своих глаз. — Тут дело в другом. Готов об заклад побиться. Иначе зачем бы ему для первых экспериментов понадобился труп именно Гольнбека? Фотографический фокус с изменением линий можно было провести на любом теле!
— Гм… Саевич?
Но Григорий Александрович только пожал плечами:
— Я рассказал то, что знаю. А вот зачем… Могу добавить только, что барон отобрал из готовых карточек несколько и забрал их себе. Тогда я не придал этому значения, тем более, что моя голова работала только в одном направлении — все мои мысли крутились вокруг допущенных при съемке ошибок: как вольных, так и невольных, то есть — зависевших от неверных предварительных расчетов.
Чулицкий и Можайский задумались, глядя друг на друга, но друг друга не видя. Сколько могло продолжаться это «стояние» — неизвестно, но вдруг его нарушил Инихов. Сергей Ильич хлопнул себя по лбу ладонью и сказал:
— Подождите… если не ошибаюсь, в те же примерно дни произошло ограбление с убийством в доме какого-то аптекаря… как бишь его… из головы вылетело! Но точно помню, что было у нас такое дельце…
Чулицкий и Можайский отреагировали одновременно:
— Да, на се…
— …линии…
— Вель его фамилия!
Я вскинул руки:
— Господа, господа! Кто-нибудь один, пожалуйста: я ведь записываю, что могу!
Чулицкий и Можайский переглянулись:
— Говори ты.
Можайский кивнул и заговорил:
— Ты должен это помнить, Никита. Ограбили аптеку на седьмой линии, как раз на моем участке. Но ограбили — это бы ладно. Хуже то, что убили припозднившегося фармацевта: не владельца, профессора Веля, а одного из работников. Заведение большое, дом занимает собственный, помимо аптеки в нем еще и производство, и лаборатория, и библиотека с подборкой книг по фармации, и даже институт органотерапевтики. Почти триста человек служащих и рабочих! Ну, вспомнил?
Теперь уже я хлопнул себя ладонью по лбу:
 
— Да, верно! Громкое было дело… — и тут же запнулся, впав в недоумение. — Но позвольте: какая между этими событиями связь?
Инихов:
— Самая прямая, Сушкин, самая прямая!
— Не понимаю.
Чулицкий:
— Убийцу мы… ладно-ладно, — тут же поправился он, — ты, Можайский…
Можайский усмехнулся.
— … убийцу выследили и поймали. Но что именно натолкнуло на его след?
Я подскочил:
— Действительно! Отпечаток!
— Именно. Убийца влез ладонью в лужу крови, а затем оперся на лабораторный стол с эмалированной поверхностью, на которой отпечаток высох и сохранился очень четко.
Я побледнел:
— Прокурор был очень убедительным. Присяжные вынесли обвинительный приговор.
— Да: человек пошел на каторгу.
Инихов:
— Мы не того поймали, господа! — и окутался клубами сигарного дыма.
— Карточки! — воскликнул Можайский. — Где карточки?
После секундного замешательства фотографические карточки Саевича были найдены. Можайский начал их перебирать — быстро, решительно. Однако нужные не находились.
— Да где же они, черт бы их побрал? А! Вот! — Можайский протянул Чулицкому одну, а Инихову другую карточки. — Ну! Похоже?
Оба сыщика пристальными взглядами воззрились на фотографии.
— Гм… — пробормотал Чулицкий.
— М-да… — как эхо отозвался Инихов.
Можайский:
— Ну?
— Несомненное сходство! Тот же шрам через верхнюю треть ладони. Та же полурассеченная линия жизни…
Можайский подскочил к дивану, на котором спал доктор, и принялся — без всякой пощады — трясти Михаила Георгиевича:
— Шонин! Шонин! — кричал «наш князь», от хватки за плечи перейдя к пощечинам. — Очнитесь!
Но его усилия оказались напрасными: доктор спал, как убитый. Ни тряска, ни удары по лицу не разбудили Михаила Георгиевича. Тогда в процесс «экзекуции» вмешался я, остановив Можайского и просто спросив:
— Что ты хочешь от него узнать?
— Чем травили родственников погибших на пожарах! Он должен был встретиться со своими коллегами и…
— Он всё узнал, — перебил я Можайского. — Перед тем как… э… улечься… еще когда он только пришел… помнишь, он еще стихами постоянно шпарил…
— Ну?
— Он рассказал мне вкратце о своих открытиях. Вот… — я полистал памятную книжку. — Наиболее вероятно, что ядом послужила смесь [370]…
Тогда Можайский выхватил у меня книжку и бросился к телефону:
— Уже поздно, но я попробую… Барышня, — закричал он в трубку, — тридцать семь — десять! Срочно!
Телефонистка быстро установила соединение, и, несмотря на действительно уж очень поздний час, трубку на том конце провода сняли почти без промедления.
— Василия Александровича!.. С кем я говорю? Ах, это вы, Фридрих Карлович… Можайский… Нет-нет: вы тоже можете мне помочь. Скажите: в вашей лаборатории занимаются с… минуту… — Можайский прочитал название. — Вот как?
Собеседник Можайского что-то говорил — что именно, слышно не было, — и его сиятельство становился все более мрачным.
— Вы ведь — оптовые торговцы, верно?
Очевидно, последовал утвердительный ответ, потому что Можайский детализировал вопрос:
— Вы можете посмотреть, кто числился в ваших покупателях два года назад? Точнее — осенью позапрошлого года?.. Да, это важно… Хорошо, я подожду.
Потекли минуты. Можайский ждал. Ждали и мы все.
Наконец, в трубке заговорили.
— Стоп! — внезапно воскликнул Можайский. — Это именно то, что я ожидал услышать. Кто курировал продажу?.. Да что вы говорите! Это точно? Ошибки быть не может… Да-да, я понимаю: «точно, как в аптеке»! Спасибо, Фридрих Карлович, доброй ночи!
 
Можайский положил трубку на рычаг.
— Ну? — вскинулся Чулицкий.
— Ну? — вскинулся Инихов.
— Ну? — вскинулся я.
Можайский отошел от аппарата, вернул мне памятную книжку и подвел итог: