Антология исторического детектива-18. Компиляция. Книги 1-10 (СИ)

— И вы поверили в этот вздор? — воскликнул Чулицкий.
— Почему бы и нет?
— Но ведь это — абсурд! Дикость! Нелепица!
— Почему?
— Управляющий банком невесть с кем заключает пари: сможет или нет этот невесть кто всучить еще какому-нибудь невесть кому подложное обязательство вверенного управляющему банка! Вы в своем уме?
— Да что же в этом такого?
Чулицкий схватился за голову:
— Нет, это просто невероятно! Он еще и спрашивает!
Саевич, однако, не сдался:
— Владимир Владимирович — человек молодой [330] и…
— Вы положительно рехнулись! — Чулицкий даже вскочил из кресла. — Владимир Владимирович — товарищ председателя совета православного братства [331]! Член императорского общества любителей древней письменности [332]… Какое, к черту, пари о сбыте фальшивой ценной бумаги [333]?
— Не о сбыте, — Саевич уже не столько не сдавался, сколько огрызался, — а о возможности такого сбыта!
— Какая разница!
— Очень даже существенная! Кальберг…
— Ну, конечно! Кальберг!
— Так вот! Кальберг пояснил, что Владимир Владимирович исходил из соображений безопасности банка…
— Ушам своим не верю! — Чулицкий, словно услышанное им безумие обессилило его, опять опустился в кресло. Точнее, не опустился даже, а рухнул, отчего и без того уже поврежденное кресло едва совсем не развалилось. — Безопасность банка!
— Да! — закричал Саевич. — Безопасность!
И вдруг опять наступила тишина: Саевич внезапно осекся, прикрыв ладонью рот, а Михаил Фролович, откинувшись на спинку, сморщил лоб, прищурил глаза и закусил нижнюю губу.
— И в самом деле, господа, — Можайский, — что это вас разобрало? Нашли о чем спорить. Ясно ведь, что спорить тут не о чем [334]!
— Прошу меня извинить, — Саевич. — Вы правы, Юрий Михайлович: ненужный спор. Но заметьте, однако, насколько и теперь велико влияние барона, раз само предположение… нет: само воспоминание о рассказанных им баснях может вызвать такую… э… неадекватную реакцию!
Чулицкий подался вперед:
— Неадекватную реакцию? — спросил он тихо.
— Конечно. Ведь вы… и я… да что там! Мы оба…
Саевич запнулся. Чулицкий откинулся обратно на спинку и вздохнул:
— Ладно, забыли. Продолжайте рассказ.
Саевич как бы встряхнулся, его длинные грязные волосы мотнулись из стороны в сторону.
— Получив фальшивку, барон… нет-нет, господа: якобы получив фальшивку и якобы всё остальное…
— Мы уже поняли. Дальше!
— Получив фальшивку, барон начал размышлять: как лучше ее кому-нибудь всучить? А потом он встретился со мной, и его осенило. Так и вышло, что я оказался с подложным закладным листом в кармане и… ну, и всё, что было дальше.
Можайский:
— Насколько мне известно, фальшивые закладные больше замечены не были.
— Не были. — Чулицкий.
— Но получается, что эта конкретная появилась раньше облигаций.
— Да.
— Ничего не понимаю!
— Я тоже.
И вновь — тишина.
Я сообразил: странного было и впрямь немало! Судите сами, дорогой читатель: Кальберг, как минимум, дважды попытался изготовить подделки и дважды потерпел неудачу. Как такое могло получиться? Как вообще могло получиться, что первая — в целом, очень качественная — фальшивка оказалась испорченной на редкость нелепыми ошибками? И как могло получиться, что вторая вообще никуда не годилась даже на вид? Что-то тут не сходилось, если уж мы теперь без сомнений полагали барона опытным шпионом!
— Всё просто.
Я вскинул взгляд на до сих пор молчавшего и вдруг заговорившего Гесса.
— Вам что-то известно?
Вадим Арнольдович утвердительно кивнул:
— Да. Причем из первых рук.
— От Кальберга? — я изумился.
 
— Нет, что вы! — во взгляде Гесса промелькнула улыбка. — От Молжанинова.
Я онемел.
— Ну, конечно, — воскликнул тогда Чулицкий, — Молжанинов! Как же мы о нем забыли?
— Вот так.
— Ну, говорите!
Вадим Арнольдович набрал уже было воздуха в грудь, но тут вмешался Можайский:
— Нет, подождите!
— Чего ждать? — Чулицкий.
— Так мы никогда к концу не доберемся.
— К какому еще концу?
— Вообще к концу. Бог с ними, с бумагами — пока. Пусть Саевич закончит свой рассказ. А там и очередь Вадима Арнольдовича подоспеет. Если же мы будем и дальше сбиваться с одного на другое и с третьего на десятое, мы и за неделю не управимся!
Чулицкий посмотрел на его сиятельство с очевидным сомнением, задумался, но не успел высказаться ни за, ни против его предложения: Можайского поддержали Инихов и Митрофан Андреевич. Что же касается меня, то я изнывал в напоре противоречий. С одной стороны, я очень хотел как можно скорее — чтобы не упустить основную нить — узнать о причинах таинственного провала кальберговых затей с фальшивками. Но с другой — не мог не согласиться с его сиятельством: наше совещание все более превращалось во что угодно, но только не являлось уже диалогом по существу. Впрочем, голос скромной моей персоны вряд ли мог перевесить голоса Инихова, Можайского и брант-майора, оставшись без явной поддержки со стороны начальника Сыскной полиции. А Михаил Фролович, между тем, тоже дал задний ход и, как сказали бы моряки, привелся к ветру: поняв, что в предложении Можайского здравых зерен было достаточно, он молча развел руками, давая понять, что спорить не намерен.
Тогда его сиятельство обратился к Саевичу:
— Ну, Григорий Александрович, давайте: поражайте нас дальше!
Саевич продолжил.
— Раз о бумагах расскажет Вадим, я перейду к предложению барона. Прежде всего, мы поговорили о выставочных перспективах, но мало-помалу беседа свелась к моей профессиональной технике; к тем, если можно так выразиться, приемам, при помощи которых я добивался удивительных — на взгляд барона — эффектов…
— Удивительных? — перебил Инихов.
— Говорю же, — мгновенно ответил Саевич, — на взгляд барона.
— А на ваш?
— На мой — естественных для искусства.
— Господа! — Можайский. — Мы уже говорили на эту тему. Григорий Александрович! — пристальный взгляд улыбавшихся глаз на фотографа. — Не отвлекайтесь!
Саевич слегка покраснел — ему не понравилось то, что Можайский как бы низвел его до роли стоящего у классной доски мальчишки, — но вслух недовольства не высказал. Вместо этого он сразу вернулся к сути:
— Вы понимаете, господа: это направление беседы было для меня вдвойне интересным, ведь для такого человека, как я, интерес представляют не только мечты, не только связанные с мечтами перспективы, но и настоящее — то настоящее, с которым дело имеешь ежеминутно. Мои изобретения, мои техники — естественный предмет моей гордости, поэтому — само собой — я, как не чуждый творческому тщеславию человек…
Послышались смешки, а Чулицкий так и прямо пробурчал:
— Наконец-то мы слышим правду!
— …могу говорить о них, — не поддался на провокации Саевич, — сколь угодно долго! И мы с бароном говорили. Поначалу я думал, что барон интересовался вообще: скопом, так сказать, без разбора, из любопытства к тому, что казалось ему выходящим за какие-то и кем-то установленные рамки. Но постепенно мнение мое изменилось: нет, подумал я, интерес этого человека куда определенней. Вот только как его определить? И тогда я задал прямой вопрос: «Иван Казимирович! — спросил я барона в лоб. — Что именно вас интересует?» Барон ничуть не смутился и ответил — я так решил — совершенно искренне:
 
«Вы — наблюдательный человек, Григорий Александрович, — сказал он. — И вы, разумеется, правы. Есть у меня совершенно определенный интерес. Не знаю только, как подступиться».